Душевную девственность.
Вот, что так сильно мучило её.
Но шутка ли чувствовать такое, когда тебе уже под сорок, и ты – ярая атеистка.
Просто издёвка. Насмешка над ней.
Она снова крутанулась на каблуке и посмотрела на своё отражение.
Как всегда красива.
Как и всегда.
- Бесит, - прошипела она сквозь зубы.
Платье сильно облегало её и так точёное тело и казалось, что через секунду и само тело покажется наружу, подобно какому-то греческому богу. Она быстро покинула уборную, но не успела хлопнуть дверью, как перед ней появился он. Снова.
- Что же вас так тревожит, Миледи? – учтиво поклонился он.
Она покривила губы в притворной улыбке и позволила себе подать ему свою руку, затянутую в серебристый ажур перчатки.
- Ничего, - пожала она губами, - а вас разве не берёт беспокойство, после того как вы так неучтиво распрощались с такой прекрасной дамой как я? – она с интересом смотрела на него.
Он был польщён. На его лице расцвела нежнейшая улыбка.
- Тогда позвольте пригласить вас снова, - прошептал он, едва наклоняясь к её аметистовым серьгам, колыхавшимся от лёгких прикосновений его дыхания, - но только уже к себе. – Он едва заметно прикрыл тёмные глаза, и по её плечам побежала дрожь, а дыхание сбилось.
Он почтительно отодвинулся.
- Ну как вам? – от его улыбки её прошибло током, он сказал это мимолётом, словно бы и, не задумываясь о значении своих собственных слов.
- Да, - пролепетала она, - я была бы не против продолжить наши эксперименты. – По лбу пробежала тонкая капелька пота. Страшно.
- Так вам страшно? – смущённо улыбнулся он, по-детски приоткрывая рот.
Она не ответила, только отвела взгляд.
- Заберите меня, - властно бросила она и пошла прочь.
- Тогда, - он вдруг нагнал её и снова опустил свою голову к её серьгам, - запомните моё имя. Александр Вильгельм Леррой.
- Что?.. – она растерянно повернулась, но позади неё никого не было.
Люди бессмысленно слонялись по ресторану, но его не было.
***
Катрин впервые сидела в его машине. Чёрный автомобиль катил куда-то вдаль. У него был личный водитель, но последний не обращал на них внимания, даже когда Леррой нагло опустил руку на её бедро. Когда властно сжал и резко нагнулся вниз.
Она считала секунды. Секунды до оргазма. Долго. Или быстро. Что-то за гранью человеческого. Что-то неродное, дьявольское.
Дьявол. Она хотела бы закричать, закричать той частью своей души, которую ещё считала чистой, но демон уже владел ею, во всех формах, во всех видах. Он проникал в самые недра её глупой грешной души и заставлял мучиться от наслаждения. Поистине небесного наслаждения.
Вот, что. Плевать. Плевать.
- Продолжай! – стонала она, врываясь в густые волосы бессильными и цепкими кистями, завладевая его локонами. – Продолжай! Продолжай!
Он ничего не отвечал. Молчаливо доводя её в который раз до оргазма. Молча. Как шелудивый, покорный пёс. Раз за разом. Она оторвала его лицо от своей промежности и поцеловала. Будто хотела вырвать его язык у него изо рта. Он отвечал ей так, как она хотела. Бессовестно и грубо. Как и следовало. Как ей и хотелось.
***
Она вернулась под утро.
Она точно не знала, что с ней случилось. Как вообще она смогла вернуться.
Просто не понимала.
Где-то крайней мыслью ей казалось, что Леррой представился не просто так. У всего есть причина, как и у этого полуночного, полусонного признания, которое раз за разом вырывалось из его уст, когда он вбивал её тело в шёлковые простыни чёрного цвета.
Вообще. Всё было чёрным. Как траур. Траур, вот что это значит.
По кому траур?
И её нашли мёртвой. На тонком ажуре батистовой перчатки был тонкий гагатовый обруч.
- Её венчала сама смерть, - усмехнулся Леррой, медленно переворачивая странницу газеты с некрологом Катрин Винтер.
[1] Это идеальная грусть.