Верил или не верил Менке в свое учение — черт знает. Он постоянно твердил, что после войны наступит на земле царство божье и сам Иегова будет в нем править. Так-де написано в библии. Может быть не слово в слово, но приблизительно так. Как мол, ни толкуй библию, все равно так выходит…
— Ну ежели так — уверял я Менке, — ты бесспорно будешь премьер-министром при дворе его святейшества господа бога Иеговы.
— Хе-хе-хе, — посмеивался довольный Менке. — Нет, где уж нам… лучшие найдутся!..
Менке деланно смеялся, но на челе его было ясно начертано: «Все-таки неплохо было бы стать правой рукой всевышнего. В конце концов вряд ли Иегова найдет себе лучшего премьера».
— Вот увидишь, Менке — продолжал я, — как убежденный республиканец, я непременно устрою революцию в управляемом тобой царстве…
— Типун тебе на язык разрази тебя гром за такие речи — сердился Менке и, гордо подняв голову, покидал канцелярию.
С такими подонками, как я, ему, мол не по пути. Другим выдающимся бибельфоршером Штутгофа был Рабинезе — неуравновешенный, сухопарый брюнет, гражданин Лодзи. Рабинезе сам не знал, кто он — поляк или немец. Может быть он родился и под еврейской крышей. Послевоенное общественное устройство земли его мало интересовало. Его восхищали другие стороны бибельфоршизма, особенно те, которые поощряли свободную связь с женщинами — со своими и чужими. Любовь, уверял Рабинезе, должна быть свободной. В свободной любви нет ничего греховного. Ее, мол одобряет и библия.
— Может быть вы с замами и в кустах библию читаете? — поинтересовался я.
— Хи-хи-хи… — захихикал Рабинезе. Он не удостоил меня ответа.
А может и впрямь читает? Кто его знает.
По субботам наши сектанты собирались у лагерного сапожника, тоже толкователя. Библию он, может быть, и знал назубок но сапоги тачал из рук вон плохо. Был он старый, морщинистый хмурый и болезненный человек. Правда, улыбка была у него приятная. Никто не рисковал отдавать ему шить новые сапоги. Со своей рабочей командой он только тем и занимался, что чинил рваную обувь и сбитые клумпы.
В лагере издавна торчали огромные кучи сложенные из старых сапог и клумп. Оттуда сапожник и брал свою работу. Иногда, видно он получал ее и из других более солидных источников. Его помощники ежедневно привозили на тележках в мастерскую всякие ошметки, называвшиеся обувью. За кусок сала, которым толкователи библии не брезговали, а наоборот, восхищались, он охотно уступал мешок рвани. Я жил с ним по соседству. Нас разделяла только дощатая перегородка. Купленными сапогами мы топили печку и варили себе пищу кто обед, кто — какую-нибудь другую мешанину. Среди рвани попадались иногда совсем хорошие башмаки и новенькие галоши. Мы их раздавали заключенным-литовцам, не имевшим обуви. По милости бибельфоршера мы были обеспечены на лето дровами, хотя наши печи топились с утра до вечера — у каждого был свой горшок, и места на печке всем сразу не хватало.
Соседство с бибельфоршером-сапожником было весьма полезным. Одна была беда: из завали старых клумп через стену в смежную комнату целыми дивизиями лезли клопы. Страшно голодные черт бы их побрал!
Собираясь у сапожника бибельфоршская братия читала священное писание и пекла себе блины из продуктов, «организованных» на кухне. По глубокому убеждению сектантов кража не противоречила духу библии. Познаниями, почерпнутыми в библии, они делились со мной охотно, но блинами — никогда.
В женских бараках тоже не было покоя от библистов. Там царствовала сектантка фрау Беленке — высокая, когда-то видно, красивая, атлетического сложения немка, энергичная и болтливая. Ее муж как и она был бибельфоршером. Ого! Не поздоровилось бы ему, если бы он посмел быть не толкователем! И все же невзирая на единство теологических взглядов, герр Беленке предпочитал находиться не в Штутгофе, а в Дахау: там ему было спокойнее. Послушный был муженек, но супруги пуще огня боялся. Потомство фрау Беленке не оправдало ее надежд. Она так и не смогла обратить детей в свою веру.
— Не слушаются босяки, поддались сатанинскому искусу! — горько жаловалась она и клялась больше не иметь детей.
Майер не раз приглашал фрау Беленке побеседовать на темы бибельфоршизма. Диспуты входили в круг его обязанностей, как политического воспитателя.
— Ты же детей дома оставила, — уговаривал он ее. — Кто их растить будет? Они без присмотра головорезами станут. Отрекись письменно от своих бибельфоршских бредней, и я немедленно отпущу тебя на волю.