— Как же они, доннерветтер, улепетнули? — в который раз спрашивает Майер, но ему все кажется, что он задает этот вопрос впервые.
— Пошли мы, значит, утром мыться, — рассказывает арестант, стоящий в середине. — Глядим, — окно открыто. Окно открыто, а тех трех и в помине нет.
— Почему же они через окно лезли, а не в дверь?
— Дверь снаружи была заперта…
— В котором часу все произошло?
— Не могу знать господин начальник. Мы спали, не заметили. Когда проснулись, их уже не было…
— Где же, черт побери, были часовые?
— Часовые заперли дверь и отправились к себе спать.
— Что же вы предприняли, когда обнаружили, что окно открыто?
— Мы тоже вылезли в окно и пошли докладывать часовым о несчастном случае. — Ну, и что же стража?
— Что стража? Стража, стало быть, ничего…
— Ге же вы нашли ее?
— В помещении, стало быть. Разбудили, рассказали.
— Что? Что?! Выходит стража спала?
— Стало быть, спала… Около десяти минут стучали пока разбудили.
— Почему же в таком случае вы сами не удрали, доннерветтер?
— Как же так? Из уважения к начальству стало быть… Был бы непорядок.
— На сигарету, сукин сын, кури, — сует Майер арестанту курево, а часовых опять бьет по морде.
Из команд, живших вдали от Штутгофа было легче убежать. Побеги оттуда случались чаще и проходили удачнее.
Однажды в лагерь вместе с другими немцами-беглецами вернули нашего старого знакомого Вилли Фрейвальда, доильщика коров, уличного музыканта, донжуана и брехуна. Он удрал из Пелица, недалеко от Штеттина. Старостой команды, в которой работал Фрейвальд, был Козловский, а старшим надсмотрщиком — «Erster Vorarbeiter», правой рукой Вацека — сам Вилли.
Поймали Фрейвальда в берлинском трактире, где он упоенно музицировал у стойки.
— И ты, Фрейвальд, бежал! — корил его Майер.
— Господин гауптштурмфюрер — оправдывался Вилли, — я люблю комфорт, а у Козловского было так невыносимо тяжело, так плохо, что я решил пешком вернуться в Штутгоф.
— Как же ты попал в Берлин, дурья голова? Берлин же находится в противоположной от Пелица стороне.
— Эх, господин Майер, будь у меня компас, я не блуждал бы. Пришел бы прямо в Штутгоф. Но у меня его как назло, не было. Я чуточку заблудился. Маху дал. Попал в Берлин. Ну, а в столице сам бог велел мне приложиться к рюмочке. Как бы вы поступили на моем месте, господин гауптштурмфюрер?
Летом 1944 года в Штутгоф доставили двух странных англичан. Один был родом из Манчестера, другой — из Южной Африки. Так по крайней мере они сами утверждали. Никаких вещей они при себе не имели. У одного только обнаружили большущий мешок с консервами. Эсэсовцы консервы тотчас отняли и по-братски разделили между собой.
Странные англичане каждый раз рассказывали новую версию, о том, как они попали в лагерь. Вечно что-то накручивали и выдумывали. Фантазии их хватило бы с лихвой на детективный роман.
— Ой, неспроста попали они в лагерь, — сказал я своему капо, интересно только, как они отсюда вырвутся.
Майера англичане убедительно и изящно обвели вокруг пальца. Майер им поверил. Через три месяца их отрядили в «заграничную» команду в Гданьск, на судоверфь. Три недели спустя из Гданьска пришло донесение: англичане благополучно погрузились на пароход и отчалили в Швецию.
— Собачьи ублюдки, — бесился Майер. Он написал Хемницу на отдельном листе:
«Ничего не скажешь — чистая английская работа».
Да, из «загородных» или заграничных команд можно было совершить удачный побег, но из самого лагеря — очень редко.
Но русские пытались. Их рвали собаки, били эсэсовцы, вешал Зеленке, а они все же бежали…
ДЕЛА СОБАЧЬИ
В лагере на всякий случай держали отдельную собачью команду. Она состояла из двадцати четвероногих стражей и нескольких двуногих в эсэсовской форме. Двуногие были чистой германской породы, четвероногие преимущественно принадлежали к волчьей расе. Попадались, правда, и смешанных кровей. Например, самый выдающийся разбойник, огромный черный кудлатый пес, разорвавший больше двадцати узников, был совершенно неизвестного происхождения.
Начальник своры назывался Hundefuhrer — собачий фюрер. Был еще и Hundemeister — верховный собачий мастер. Его титул однако, не соответствовал содержанию: он не производил четвероногих, а только кормил их.
Двуногие собаки жили в отдельном каменном домике. Но и их четвероногие братья не были обижены. Для них отвели тоже роскошное помещение.