Власти потеряли терпение и посадили отца и сына в бункер. Может, они облагоразумятся или сдохнут. Сидят упрямцы — не умирают. Блок или бункер какая разница? В карцере они получают хлеб и воду, но и в блоке ассортимент ничем не лучше. Супа методисты и там не ели: они подозревали, что в жиже есть кое-какие следы мяса. А мясной суп — грех великий. Сидят они себе в карцере, хлеб жуют, воду попивают — будто так и надо. И ничего с ними плохого не происходит. Даже не худеют. Как были одни кости, так и остались.
Торчат они в карцере неделю, торчат другую, торчат пятую, шестую… До каких пор они, черт возьми, будут там отсиживаться?
Власти снова потеряли терпение. Власти послали к ним для переговоров своего самого образованного и тонкого дипломата философа Клавана.
Клаван прежде всего приступил к обработке сына — может, он окажется более покладистым.
— Ну, — обратился Клаван к сыну. — Вы оба в бункере подохнете. Старику и сам бог велел, черт с ним. Но ты молод, тебе жить нужно. Образумься.
— Я хочу умереть, — неохотно буркнул методист-сын.
— Как так умереть? — удивился Клаван. — Глядишь, и девчонку какую-нибудь подцепишь… Женишься… Дождешься потомства. Разве жить плохо? Разве тебе не хотелось бы иметь жену?
— Нет, — ответствовал отпрыск методиста. — С такими разбойниками как ты и твои эсэсовцы, я жить не хочу, Мне стыдно жить с вами вместе, вот что. Клаван, как собачонка, поджал хвост и направился к Майеру с докладом. Его дипломатическая миссия закончилась полным провалом.
Однажды упрямых белорусов вывели из карцера на прогулку. Разрешили им на солнышке погреться. Как-никак, в бункере холодно. По дороге завели их в собачье царство. Там, как нарочно, спустили с цепи нескольких волкодавов и их знаменитого кудлатого предводителя.
Собаки заворчали, ощетинились, оскалились, бросились с лаем к белорусам. Подбежали, обнюхали их, подняли морды, оглядели небритые скулы гродненских граждан и завиляли хвостами.
— Не-е-е-т, вегетарианского мяса мы есть не будем — решили псы и побежали по своим собачьим делам.
Борьба с несгибаемыми сектантами кончилась полным поражением начальства.
Ни в бункере они не сдыхают, ни собаки их не дерут…
Вернули белорусов в блок — пусть сидят себе на здоровье. Их больше не принуждали ни к каким работам.
Сектантам разрешили разговаривать с эсэсовцами в шапках и даже сидя. Начальство вывесило белый флаг — безоговорочно капитулировало. Через несколько недель методистов отправили в Бухенвальдский лагерь.
Собаки понесли значительно больший урон, чем гродненские граждане. Собачий авторитет в лагере был подорван до основания. Все им показывали языки. Разочарованные власти уменьшили своим духовным сподвижникам порцию мяса и вместо пирожков выдавали какую-то противную жидкую кашу. И представьте себе, на нее даже вора не нашлось.
Власти отстранили собак от занимаемых должностей. Их больше не посылали в погоню за беглецами. Собачьи функции стали выполнять начальники блоков, шрейберы, свора надсмотрщиков. Они вполне соответствовали своему назначению.
— Шлеп-шлеп-шлеп! — рыскала по лагерю двуногая сволочь.
Рыскали, шныряли, принюхивались. А стоило им напасть на след спрятавшегося, перепуганного беглеца, они разрывали его в клочья не хуже, чем их предшественники — четвероногие банкроты.
ПОТОМКИ ВИКИНГОВ
Осенью 1943 года в трех километрах от Штутгофа вырос новый лагерь. По размерам он значительно уступал старому. Новая стройка получила название Germanenlager Мы ломали себе голову, какие же германцы поселятся в нем. В нашем лагере отбывали заключение и немцы, и голландцы, и шведы, и норвежцы и американцы, и англичане — казалось, все они были представителями германской расы. Может быть, на свете существует еще одна неизвестная ветвь ее — самая чистая, самая породистая, не терпящая никаких примесей?
К Новому году германский лагерь был совершенно готов, но все еще пустовал. Только к конце марта 1944 года сюда доставили первых обитателей 265 норвежских полицейских.
Все они приехали в штатском. Новоселы фактически были разными высокопоставленными полицейскими чиновниками. Многие из них имели высшее образование, некоторые оказались даже профессорами университета. Были они все высокие, атлетического сложения, красивые, прекрасно воспитанные и весьма любезные.