— Садила что в этом году? — Дрей углядел в зарослях заклеванные пучки моркови.
— Немного морквы, да... А там у меня петрушка и лучка чуток, — Урсала показала пальцем куда-то на пучок корней свитых как косы зарослей. Дрей ни лука ни петрушки не заметил.
— Угу, вижу... Небось не весело одной, — он осторожно закинул удочку, хотя знал, что рано. — Мать тебя в гости зовет, говорит, вместе веселее.
— Ну-ну.
Урсала глянула на внука насмешливо.
— Гости, сколько хочешь, но не жди — я с тобой не поеду, — наотрез отказалась она, не дожидаясь, когда Дрей сделает прямое предложение. — Мне и тут хорошо. Хожу, видишь, сама. Подмести могу еще, обиходить себя. Травку тоже щиплю. Яички, вот, свои, курочкам спасибо. А, если чего, Рисанюшка меня проведует. То, се, хлеба принесет, воды натаскает... Бывало, супчика сварит — мне отольет. А мне много не надо. Не поеду!
Дрею рассказ о прекрасной самостоятельной жизни не понравился. Добрые соседи — это, конечно, хорошо. А далеко живущие родственники, оставившие бабушку, получаются, кто? Крысы неблагодарные? Не порядок.
— Там лучше будет, бабушка. Ты в городе-то хоть раз была?
— Была, мне не понравилось.
— А теперь понравится.
— А теперь особенно не понравится.
Разговор грозился перейти в противостояние.
— А что за Рисанюшка? — уточнил Дрей, решив пока сменить тему.
— Соседка моя.
— Угу, — хмурясь, снова кивнул Дрей, представляя такую же древнюю старушку. — И что, она вечно за тобой ходить будет? У нее, небось, своя жизнь. А если она помрет, что делать будешь?
К «Рисанюшке» он уже запланировал наведаться, поговорить.
— Нет, она пока не помрет... Что мне у тебя? — Урсая продолжала. — Дом чужой, земля чужая, воздух городской, грязный. А у нас тут благодать, место силы, покой... Не то, что ваша суета. Туда-сюда, сюда-туда, а волков — не продохнуть, не чихнуть! А ты, здоров или как? А чего так и не женился? Женщины вроде не чую. Деток хоть наделал?
— Молод я еще, не созрел, — отшутился Дрей, внутренне мрачнея.
— Ага! Вот-вот седина полезет, а все стебелек свой бережешь. А ты знаешь, что они опадают, отцветают? Как и цветочки женские, у всех одно — со временем все на спад идет, да ближе к земле.
Дрей поморщился.
— Где, говоришь, крыша протекает? — он поднялся, не собираясь обсуждать ни анатомию, ни цветочки, ни отношения.
— Если сегодня держится, это не значит, что завтра не опадет, — категорично возразила Урсала, не поднимаясь. — Нет, бывают, конечно, таланты. Вот у деда твоего...
Мысленно выругавшись, Дрей скорее полез на чердак.
Глава 3. А впереди все то же?
Оглядывалась я раз сто. Вернувшись домой, застыла перед калиткой в огород, настороженно обшаривая глазами лес, и еще раз убедилась, что незнакомец со шрамом меня не преследует. Только потом с облегчением прошла во двор, пугая мирно кудахтающих кур. Потом долго шаркала грязными ногами по траве, чтобы не нести грязь в дом, и бешено стучащее сердце постепенно притихло, улеглось. В полутемном, прохладном доме я окончательно выдохнула, превращаясь обратно в себя. Шагать бесшумно я уже не пыталась, и половицы отчетливо поскрипывали под весом тела.
— Рикон! — стукнула в дверь в комнату сына. Оттуда донеслась только тишина.
— Риса! — тут же отозвалась из другой комнаты мама. — Дойди, давно зову. Где была?
— Выходила... Сейчас! — отозвалась я, опять стукнула в дверь сына, прислушалась. Старая деревянная дверь, сколоченная из досок смотрела на меня глухо и мрачно. — Рикон! Зубастик?
Из комнаты не отвечали. Обеспокоившись, я застучала в дверь сильнее.
— Не ночевал он, — ворчливо откликнулась на мысли мама.
С беспомощной злостью снова долбанув запертую дверь, я пошла мыть ноги. Утренняя шалость развеялась как и беззаботное девичество. Наступивший день снова делал меня взрослой, усталой, ответственной за все, всех, и до одури обеспокоенной. Мысль, что Рикон опять не ночевал дома, волновала сильнее прочих.
«Где ходит всю ночь? А вдруг с Широм? Только бы не с ним, хоть бы... Хоть бы просто шлялся с такими же волчатками, как он».
В зеркале отразилась женщина с потемневшими глазами, скорбными, крепко сжатыми губами и платьем... шиворот-навыворот!
«Ах ты ж...»
— Риса! — снова капризно потребовала мама.
— Да иду я, иду!
Я дернула подол наверх, наспех переодеваясь. Еще влажная сорочка напомнила о встреченном у источника мужчине.