Присматривай за мной. Такая простая фраза; она заставила меня улыбнуться. Да, в любви она была так же уязвима, как и я. Но я считал ее некой могучей силой, вторгшейся в мою жизнь. Она руководила мной, почти во всем, я этого не стеснялся и не стыдился. Она могла — почти без усилий! — пробежать через подлесок полмили и перерезать горло сорокафунтовой свинье; однако именно я, более организованный и спокойный, делал все, чтобы обеспечить ей более комфортабельную жизнь.
У каждого свой талант, и каждый добровольно вносил свою долю. Шесть недель я прожил вместе с ней, шесть недель настоящей глубокой любви, и я научился легко смотреть на ее лидерство, потому что она — охотница, умевшая выживать в любом лесу, одиночка во всем — решила связать свою жизнь с моей, и я наслаждался этим.
Присматривай за мной!
Как если бы я мог. Как если бы я мог выучил ее язык и узнать об ужасных страхах, которые преследовали самою прекрасную и невинную девушку в мире.
— Гуин, что ты помнишь, самое раннее?
Стоял поздний полдень. Мы огибали лес с юга, и находились где-то между ним и Райхоупом. Облачно, но тепло. Вчерашнее уныние прошло, и, как часто случается с молодыми любовниками, недавние тревога и боль сделали нас еще ближе, еще веселее.
Рука в руке, мы прыгали по высокой траве и осторожно обходили кишащие насекомыми кучи коровьего навоза; на горизонте виднелась высокая норманнская башня собора Св. Михаила. Гуивеннет больше молчала, хотя иногда тихонько напевала себе странную мелодию, похожую на музыку Джагут. По Нижнему Корчевью бегали какие-то дети, играя с собакой и весело смеясь. Увидев нас, они сообразили, что забрались на чужую землю, и быстро убежали, скрывшись за невысоким холмом. Истерический собачий лай еще некоторое время плыл в спокойном воздухе. И еще я увидел одну из райхоупских девушек; она неторопливо скакала к Св. Михаилу по тропинке для верховой езды.
— Гуин? Слишком трудный вопрос?
— Что за вопрос, Стивен? — Она посмотрела на меня: темные глаза сверкали, рот улыбался. Она дразнила меня, по-своему, и, прежде чем я успел спросить еще раз, она оторвалась от меня — мелькнули белая рубашка и фланелевые штаны, — вбежала на опушку и уставилась внутрь. — Тихо… тихо… о, клянусь Цернунном!..
Мое сердце забилось быстрее. Я тоже уставился в лесную тьму, пытаясь найти среди спутанных зарослей то, что привлекло внимание Гуивеннет.
Клянусь Цернунном?
Слова клещами впились в мое сознание, дразнили и мучили, и только потом, медленно, я начал понимать, что Гуивеннет находится в очень игривом настроении.
— Клянусь Цернунном! — повторил я; она засмеялась и побежала по тропинке. Я бросился за ней. Она, конечно, слышала, как я богохульствовал и приспособила мои ругательства к религиозным представлениям своего времени. Обычно она никогда не выражала удивление таким образом, религиозным. Она клялась либо смертью, либо каким-нибудь дерьмом.
Я поймал ее — значит она хотела, чтобы я поймал ее — и мы покатились по теплой траве, сражаясь и извиваясь, пока один из нас не сдался. Мое лицо защекотали мягкие волосы, и она наклонилась, чтобы поцеловать меня.
— Тогда отвечай на вопрос! — сказал я.
Она встревожено посмотрела на меня, но не смогла вырваться из моих медвежьих объятий. И вздохнула, сдаваясь. — Почему ты всегда задаешь вопросы?
— Потому, что я хочу знать ответы. Ты восхищаешь меня. Ты пугаешь меня. Мне нужно знать.
— Почему ты не можешь просто принять?
— Принять что?
— Что я люблю тебя. Что мы вместе.
— Прошлой ночью ты сказала, что мы не всегда будем вместе…
— Мне было плохо!
— Но ты веришь в это. А я нет, — решительно добавил я, — но в случае… на всякий случай… что-нибудь может с тобой случиться. Вот. И я хочу знать о тебе. Все о тебе. А не о той фигуре, которую ты представляешь…
Она помрачнела.
— Не историю мифаго…
Она помрачнела еще больше. Слово что-то означала для нее, понятие — нет.
Я попробовал опять. — И до тебя были Гуивеннет; возможно будут и новые. Новые версии тебя. Но я хочу знать все о тебе. — Я подчеркнул слово ударением. Она улыбнулась.
— А ты? Я тоже хочу знать все о тебе.
— Позже, — сказал я. — Ты первая. Расскажи мне о своем детстве. О первом воспоминании.
Как я и подозревал, по ее лицу прошла тень, очень быстрая, как если бы вопрос коснулся области пустоты. Она знала об этой пустоте, но никогда не признавалась.
Она села, поправила рубашку, откинула волосы назад, потом наклонилась вперед и, вырвав из земли сухую траву, стала закручивать стебли вокруг пальцев. — Первое воспоминание… — сказала она и поглядела вдаль. — Олень!