– Что вы тут делаете, Илона? – с наигранной небрежностью спросил он.
От смущения или робости девушка тоже прикинулась удивленной.
– Ах, это вы, господин офицер? – сказала она, заливаясь краской. – С приездом вас! А мой батя сказывал, будто вас только через три дня ожидать... Он в город уехал, вот хотела встренуть, а его нет, видать, к вечеру вернется, а то и вовсе завтра...
Вдруг глаза их встретились и завороженно впились друг в друга лишь на одно мгновение, чтобы выразить все – нежность, преданность, боль, тоску... Апостол тут же отвернулся, торопливо пожал девушке руку и зашагал прочь. Рука у нее была холодна как лед. Свернув за угол, Апостол на всякий случай обернулся: Илона препиралась с денщиком, пытаясь отнять у него один чемодан, но Петре не отдавал, объясняя, что чемоданы совсем легкие, так как господин офицер оставили дома все ненужное на войне.
– Не обижайте его, Илона, – вмешался Апостол. – Пускай он несет сам. Петре – солдат, он привык таскать тяжести, к тому же он мой денщик и обязан...
Девушка словно только этого и ждала: довольная, она тут же отступилась, но, увидев, что Апостол опять уходит, стала расспрашивать Петре по-венгерски, хорошо ли они провели отпуск, хотя заведомо знала, что денщик с трудом ее понимает. Апостол про себя улыбнулся этой маленькой хитрости и понял, что Илоне хочется, чтобы он вместо денщика опять с ней заговорил.
Вдоль всего пути, до самого дома, их провожали выглядывавшие из-за плетней распустившиеся сливы и яблони и осыпали дождем лепестков, как новобрачных в сказках. Войдя в свою комнатку, Апостол обнаружил такое количество букетов, что, растрогавшись, благодарно взглянул на Илону, а она, снова покраснев до ушей, стала рассказывать:
– Как вы уехали, к нам заместо вас прислали другого офицера, но мы его на постой не пустили, потому как комната за вами и вы только один ей хозяин. А покамест я тут жила, да и отец сказал: правильно! – зачем нам чужой, ежели вы из отпуска не сегодня завтра вернетесь...
Она запнулась и покраснела как мак, будто открыла самую сокровенную свою тайну. Апостолу хотелось сказать девушке, как он ей благодарен, но Петре мешал ему, сковывал, да еще мог невесть что заподозрить, чего у Апостола и в мыслях не было... Петре все еще возился, распаковывая вещи и раскладывая их по местам, Илона ему помогала... Апостол нашел наконец спасительный выход, как ему совладать с переполнявшими его чувствами, он бросился в канцелярию проведать подчиненных. Фельдфебель и капрал вскочили из-за стола, вытянулись перед господином поручиком, а тот, забывшись, торопливо пожал им руки и спросил, как тут шли дела без него. Фельдфебель стал подробно излагать, что да как; Апостол, уткнувшись в какую-то бумажонку на столе, рассеянно слушал, потому что все помыслы его были там, в комнате, где осталась Илона с несносным Петре, как нарочно мешавшим им побыть наедине. Не дослушав доклада фельдфебеля, Апостол рванулся обратно в комнату и, не глядя на Илону, нетерпеливо сказал:
– Хватит возиться, Петре... Оставь на завтра, нельзя же все в один день...
– Да я уж кончил, господин офицер, – весело отрапортовал тот и ушел в сени готовить себе лежанку.
Оставшись наконец наедине с Илоной, Апостол растерялся окончательно и молчал, не зная, что сказать. Ему казалось, что оба они – и Илона и Петре – давно разгадали, как ему хочется остаться с Илоной наедине, и ему было почему-то неловко, будто он задумал что-то нехорошее и постыдное. А ведь на самом деле ему хотелось всего-навсего сказать, как он по ней соскучился, как мечтал ее увидеть и услышать, но и от этого он тоже чувствовал неловкость, потому что наверняка эта простая крестьянская девушка, не привычная к подобным излияниям, не поняла бы его слов, да еще подняла бы на смех. Илоне тоже было не по себе. Прежде она была занята, помогала разбираться, а теперь стояла посреди комнаты, глядя на Апостола во все глаза, будто он должен был сейчас совершить перед ней чудо.
Стараясь преодолеть неловкость, Апостол уселся на лавку, что стояла между окнами, выходившими на улицу.
– Ну, а чем ваш отец занимается? – спросил он, лишь бы что-нибудь сказать.
– Отец-то?... Батя? – удивленно переспросила она. – Чем занимается?.. Мало ли у него занятий? У нас ведь и земля... и хозяйство. Уж чего-чего, а работы достаточно... невпроворот работы... Один господь ведает, как бате тяжко приходится...
Апостол, хотя и смотрел на нее пристально, и слушал внимательно, ухитрился ничего не услышать, слова будто пролетали мимо, а он лишь завороженно наслаждался ее удивительным голосом, низким, чуть-чуть хрипловатым, но звучавшим от этого еще сладостней, проникавшим в глубь самого сердца. Губы Илоны, яркие, сочные, влажные, когда она говорила, складывались в легкую, как будто капризную или насмешливую гримаску...