Вдруг девушка умолкла, Апостол даже вздрогнул от неожиданности, сердце у него замерло: уж не собирается ли она уйти? Он взглянул на нее с испугом и встретил ее испуганный взгляд, так и смотрели они друг на друга, выжидая, в испуге... Спасибо, с улицы донесся чей-то громкий крик, оба сразу облегченно вздохнули и повеселели.
– А вы-то дома время как провели? – спросила Илона спокойным и ровным голосом. – Места у вас небось красивые...
– Места у нас не хуже ваших... А вот войны нет, слава богу, фронт от нас очень далеко...
– А об нас, чай, там и не вспомнили... Нe до того вам было... Дома, известное дело, скучать не приходится, – тревожно, вся напрягшись, сказала она и через силу улыбнулась.
– Только о вас, Илона, и вспоминал, – сознался он, понизив немного голос, так искренне и легко, что сам удивился.
Глаза девушки вспыхнули радостью, губы дрогнули и расползлись в нежную счастливую улыбку.
– Чуяло мое сердце, что вы скоро вернетесь... Третий день на станцию хожу, поезда встречаю... А зачем?.. И все одно хожу... Хожу... каждый день...
Через окно, выходившее на улицу, в комнату заглянуло закатное солнце и косым золотистым лучом улеглось на стол, на пол, дотянувшись почти до самой двери, перекинув огненно пылающий мостик между Илоной и Апостолом. И опять в его сердце закралась тревога, что девушка может повернуться и уйти. На всякий случай он встал между нею и дверью, хотя сам не понимал, каким образом сможет ее удержать, остановить. Но Илона и не думала уходить, она все говорила и говорила, о чем-то рассказывая... В глазах ее вспыхивали веселые огоньки, а легкий смеющийся луч солнца нечаянно касался ее разрумянившейся щеки, высветляя на ней едва приметный серебристый пушок. Забыв, зачем он встал у двери, Апостол сделал шаг вперед, стараясь не наступить на узкую полоску света, протянувшуюся по иолу. Илона, повинуясь какому-то внутреннему велению, тоже шагнула вперед. Они стояли друг против друга, почти рядом. Губы у девушки приоткрылись, глаза расширились, выражая одновременно ужас, удивление и ожидание...
– Я так благодарен тебе, Илона... так благо... – прошептал Апостол.
В ее испуганных зрачках он видел отражение своего лица. Стоило протянуть руку... Вдруг, осмелившись, он коснулся ее плеча, привлек к себе и обнял. Она послушно прильнула к нему, вся затрепетав.
– Как же!.. Ой!.. Господи!..
Губы их слились в горячем упоительном поцелуе.
Это длилось мгновение. Не успел он опомниться, как она юркой ящерицей выскользнула из его рук и, поправив косынку, исчезла за дверью.
Все произошло быстро, как во сне, и оборвалось, как сон. Опомнившись, Апостол недоуменно огляделся по сторонам; такое ощущение бывает у людей, когда они просыпаются в чужом доме. Солнечный луч все еще пересекал комнату, но свет его слегка померк, заштрихованный сумеречной тоской. Мысли испуганно кружили в голове встревоженными птицами.
«Я веду себя, как влюбленный гимназист! Тоже мне романтик нашелся! – в сердцах обругал он себя, хотя прекрасно понимал, что упрек этот незаслуженный и он во власти непреоборимой любви, а не случайной влюбленности, но все же решил сопротивляться изо всех сил. – Ишь распустил слюни!..»
Но где-то там, в самом потайном уголке сознания, шевельнулась другая, беспокойная мысль: «Почему же Илона убежала?» Он нервно пригладил свои легкие каштановые волосы, словно стараясь так загнать обратно в клетку вырвавшуюся мысль. Ему не хватало воздуха, он быстро подошел к окну и распахнул его... Двор был окружен забором, а за ним, по ту сторону улицы, белели в начинющихся сумерках расцветавшие яблоневые сады, а между садов провалами чернели ветхие крыши изб, разбросанных по всему зеленеющему склону холма. Вдруг Апостол обратил внимание на грязного, оборванного и обросшего как обезьяна пехотинца, что стоял у ворот, небрежно привалившись плечом к забору, лихо заломив каску на затылок; он весело переговаривался с кем-то, по-видимому, стоящим в сенях или на крыльце, кого Апостол из окна видеть не мог. Сердце охватила тревога: «С кем он там болтает, образина? Не с ней ли?» Лицо исказилось будто от мучительной боли. Солдат вдруг заметил наблюдавшего за ним офицера. Улыбку тут же стерло с лица, он испуганно вытянулся, поправил каску и отдал честь. Опасливо поглядывая на Апостола, он направился во двор и скрылся из виду.
«А мне что за дело, с кем он говорил, хотя бы и с ней! – отталкивал он от себя мучившую его мысль. – Не хватало мне только еще сделаться всеобщим посмешищем!»