— Помощь от меня, не терраса. Я являюсь из мрака.
— Верно. Кароль, теперь ты.
Присевший около сарая на корточках Каролек не слышал.
— Хорошо, на нуле! — бодро крикнул он.
— Дурак! О графине! — рявкнул Януш. — Пусти, я уже записал. На чем остановились?
— На графине, балбесы, — не выдержала Барбара. — Я из мрака явилась, слепые вы что ли?
— Панна графиня, — буркнул Каролек, наклоняясь с рулеткой в другом месте.
— От меня помощь придет, — неохотно процедила Барбара.
— И восемь шестьдесят, — вступил Януш. — И в чем нам панна графиня поможет, это народное дело.
Против Леся ополчились злые силы. Мало того, что ему пришлось мастерить декорации к пьесе. В довершение бед пьеса разбудила задремавшие было чувства к Барбаре. Ведь он ежедневно падал перед ней на колени с нежными словами, ежедневно пытался обнять ее стан и поцеловать руку, ежедневно ледяная Барбара отказывала ему в своей любви. Правда, свершалась эта жестокость согласно тексту инструктора, прочитанному по машинописным страницам, но отталкивающие фразы и презрительные насмешки больно отдавались в чутких Лесевых ушах. Барбара не желала его ни в жизни, ни на сцене. И вот пришпоренная весенней природой и вдохновенными строками инструктора фантазия Леся поскакала во всю прыть. После каждой репетиции, после всякого слова аристократки, пренебрегающей чувствами графа и его худосочной фигурой, он погружался в черную меланхолию и с душераздирающей искренностью вычитывал разные свои признания.
— Вы играете всех лучше, — убежденно и восхищенно заявил режиссер, он же автор пьесы. — Вот бы все так играли!.. Вам надо в актеры идти, а не архитектурой заниматься. Я диву даюсь, что вы не в каком-нибудь варшавском театре…
Погода стояла прекрасная, и Лесь малевал огромные декорации под открытым небом. Умостившись на садовой лестнице, Лесь создавал на картоне и фанере фрагменты замкового интерьера, имея перед собой на дальнем плане подлинную модель, а на близком — старый, заброшенный, разваливающийся, когда-то покрашенный в крапинки овин. Вокруг под уклон сбегал небольшой лужок, а прямо у его ног начинались городские постройки. Лесь старательно заканчивал портреты предков на готической стене и, отворачиваясь от них к крапчатому овину, повторял рвущий за сердце текст:
— Цветок мой, о, пошто даришь меня презреньем? Не отворачивай любезного ты лика…
В эту минуту и появился главный инженер, загнанный сюда беспокойством не столько своим, сколько завовым, который, по его мнению, паниковал без всяких на то оснований. Главный приехал машиной Стефана, благодаря чему свободно передвигался по всей местности. Не застав никого в пансионате, он отправился на природу отыскивать сослуживцев, которые, по сообщениям аборигенов, находились на склонах, неподалеку от города, или где-то около замка.
Прекрасно ориентируясь в проектном плане местности, инженер без колебаний рванул на соответствующий склон и сразу за последними городскими строениями увидел зрелище странное и незабываемое.
На лужочке перед огромным, прислоненным к сложной конструкции картоном стоял на садовой лестнице Лесь с палитрой и кистью и выписывал причудливые рамы вокруг больших смазанных прямоугольников. И пока главный растерянно моргал, переживая первое потрясение, Лесь прервал работу, повернулся к крапчатому овину неподалеку и горько продекламировал:
— Пошто же сердце каменно твое?
Замер и некоторое время молчал, всматриваясь в хозяйственную постройку в ожидании ответа. Овин молчал, молчал и притихший от ужаса инженер.
— Ах, возьми назад эти жестокие слова! — возопил вконец расстроенный Лесь.
Главный мучительно ждал какого-нибудь ответа от крапчатого овина, хотя не очень понимал, как даже такое невероятное событие прояснит эту сцену.
Лесь взмахнул кистью и оторвался от прямоугольников.
— Оставь, оставь душе моей надежду! — умолял он.
— Через некоторое время я, быть может, обрету твою взаимность! И почему это меня, влечет к тебе, а тебя нет? О, я готов на все — твое смягчить бы сердце!
Овин снова отказался отвечать. Главный инженер не слышал ничего, кроме эха страстных Лесевых словес. Лесь резко повернулся, и лестница закачалась.
— О нет! — громко запротестовал он. — Ты шутишь надо мной!
Главный подозрительно посмотрел на большие крапчатые ворота. И ворота, да и вся постройка пребывали в равнодушном молчании.
Лесь взял другую кисть и смочил ее в подвешенном на лестнице ведре.
— Ах, то обыкновенная девичья строптивость, — улыбнулся он снисходительно и мазнул кистью по картону. — Но как она жестока! — возроптал он, снова обращаясь к овину.