— Вот и я простилась со своим голубчиком, также сиротой осталась, — причитала она. — Куда пошлют, что велят делать, то и будет: подневольным стал человеком. И спи, и ешь, и гуляй, когда другие велят, а не тогда, когда самому хочется… Уж в бедности мы жили, голодали, да командовать нами никто не мог, а тут и сыт будет, да волюшки не найдет…
Эти речи тяжелым гнетом давили сердце Катерины Александровны. Она была отчасти согласна с матерью. Она сама уже испытала, что значит неволя, что значит жизнь, сложившаяся по чужой воле, по чужому уставу. Порой в те недолгие минуты, когда в ее голове снова воскресали надежды на будущее, ей казалось, что нужно устроить свою жизнь именно так, чтобы ничья чужая воля не могла сказать: иди туда, поступай так, делай то-то, — чтобы только свой ум и своя воля решали, куда идти, как поступать и что делать. «И кто имеет право командовать нашей волей? — думалось молодой девушке. — Если приказываешь, так нужно и заботиться о тех, кому приказываешь, кто страдает по нашей воле. А разве о нас кто-нибудь заботится?»
Среди этих волнений и дум проходили дни за днями — газеты не приносили известий о дорогих личностях, почта не приносила писем от них. Ожидание делалось все более и более напряженным. В семье шли бесконечные толки и предположения насчет молодых воинов. Спрашивалось: почему они не пишут? Не взяты ли они в плен? Не ранены ли? Или, быть может, письма не доходят, затерялись на почте? Однажды, в минуту этих толков, из лавочного клуба послышался стук в комнате штабс-капитана. Все уже давно привыкли к этому условному сигналу, но в последнее время он постоянно заставлял всех вздрагивать в испуге.
— Газету принесли, — промолвила Катерина Александровна, подавляя невольное волнение.
— Не могу я, маточка, идти, — сил нет. Пусть Антон за нею сходит, — промолвил штабс-капитан.
— Антоша, батюшка, в сарае дрова колет, — отозвалась из кухни Марья Дмитриевна. — Я сама сейчас сбегаю.
— Ну, уж побеспокойтесь, замените мою старость…
— Сейчас, сейчас. Мне кстати и мучки прихватить надо.
Марья Дмитриевна вышла из квартиры; штабс-капитан поднялся с места, прошелся по комнате и снова сел к столу.
— Да вы не волнуйтесь! Авось все обойдется счастливо, — заметила Катерина Александровна, видя тревогу старика.
— Не могу, не могу, маточка, — вздохнул старик. — Вот так-то каждый день дух захватывает, когда получается газета… Ведь это, может быть, мой смертный приговор несут… Все: и радость, и счастие, и жизнь, и надежды, все для меня только в них… Без них давно лежал бы я в могиле, умер бы где-нибудь под забором, у дверей кабака… Моя жизнь не дорога: оторвали ногу, отняли возможность жить своим трудом, оставили нищим — вот вся моя жизнь. Что же мне было дорожить ею? Для них я жил, для их счастья гнул я старую военную спину, для них таскался по передним тех, кого не уважал, кого ненавидел… Вы вот видели меня балагуром, веселым нищим, так и думали, что мне легко живется, что я не понимаю своего положения… Нет, маточка, нет, в этом сердце кошки скребли, в этой голове проклятья шевелились…
Старик встал и в волненье прошелся по комнате.
— Все перенес, все перенес, — заговорил он снова. — Перенес для них, для их счастья… Хотелось, чтобы они были честнее, лучше других, чтобы им досталась на долю лучшая судьба… А теперь, может быть… И за что? За что?
Старик опустил голову. Катерина Александровна задумчиво молчала. Прошло несколько минут.
— Эх, что это Марья Дмитриевна не идет! — воскликнул Флегонт Матвеевич. — С мучкой со своей замешкалась…
Прошла еще минута.
— А знаете, — снова заговорил старик, — я бы рад теперь совсем не видать этих проклятых газетных листов, не видать их до тех пор, покуда не получится писем от них…
В это мгновение послышались шаги Марьи Дмитриевны.