Я перед Матушкой робела гораздо хуже, чем ты, дитя, робеешь передо мной. Но надо отдать тебе должное: ты прошла через столько испытаний, чтобы дойти сюда, тогда как я не приложила к этому ни малейших усилий.
Немила слушала, затаив дыхание. Вот это история так история! Всем историям история! И словесный портрет Матушки у неё теперь имеется, и, пусть маленькое, но приятное признание превосходства. Хотя она перед живым, во плоти и крови, ликом Матери, вероятнее всего просто упала была в обморок.
Но с чего вдруг Матерь снизошла до царевны Лыбедской?
– Я так сильно не хотела этого замужества, что от всей души пожелала себе смерти. И она услышала мою мольбу, – пояснила Марья. – И исполнила её.
– Но как же!.. – воскликнула Немила, имея в виду: разве можно умереть, всего лишь пожелав этого?
– Вы, простые смертные, ежели внезапно, в припадке чувств пожелаете себе умереть, то вам оно как с гуся вода, если до дела не дойдёте. Но я, я же принадлежу к царской семье, и мои помыслы должны быть столь же чисты, как и деяния. К тому же не было моё желание «случайной шальной мыслью», я думала о собственной смерти много-много дней подряд, а значит, сама притянула её к себе.
Немила протянула:
– О-ох, какой любопытный сказ…
Но Марья перебила:
– Это ещё не всё, что я хотела сказать. Вставай, мы идём обратно к окну. Я хочу тебе кое-что показать.
Марья вскочила из-за стола и не дожидаясь гостью юркнула из комнаты. По счастью, каменья с наряда давали столько света, что Немила не раздумывая выбирала между бесконечными коридорами тот, что ярко светился.
Завидев большой квадрат окна Немила почувствовала облегчение.
– Обратила ли ты внимание на здешнее небо? Я имею в виду юркие разноцветные облачка, что пребывают в вечном движении? Хочешь знать, что они такое? А я тебе скажу: это наказанные души. Они вынуждены болтаться в вышине, не имея возможности обрести под ногами земную твердь. Это она их наказала, за то, что они провинились перед Матушкой, добровольно расставшись со своими бренными жизнями. И они будут летать там, пока она не захочет дать им прощение.
Ты, Немила, видишь мало. Для тебя они что дымок неосязаемый, а для меня каждый клочок, каждый лоскуток этого цветного небесного покрывала – это целый мир.
Но хватит о них. Лучше поищи глазами глубокую синеву. Нашла?
Моревна взмахнула рукой, так, словно отгоняла от себя мошек, и как по волшебству цветастые клочки облаков ринулись в разные стороны.
Небо над теремом стало чистым, высоким… но не пустым.
В том месте, где должно было светить солнце, маячило огромное нечто, размером с дюжину, нет, с две дюжины солнц. Формой оно было, если приглядеться, похоже на рыбу.
Голова у рыбы была совсем белая, брюхо серебристое, ближе к хвосту «чешуя» коричневела, потом шла полосочка белого. Хвост был зелёный.
Синева окружала рыбу, глубокая, тёмная синева.
– Где-то там остался мой прекрасный терем. Его белизна сливается с белизной снега. Но, похоже, к югу снег уже постепенно тает.
Немила так сильно перегнулась через оконный проём, что чуть не вывалилась. Не сразу она поняла, что именно хотела ей показать прекрасная Моревна, а когда поняла, то пришла в такое изумление, что едва ли могла волноваться о собственной сохранности.
Это… дом! Такой большой, такой далёкий, но родной! Голова рыбы – это северное побережье, раскрытый рот – это устье реки, переходящее в бухту, то самое место, где стоит Лыбедь-град!
А хвост – это…
Хвост – это то место за горами, на самом юге, где сходит на нет дремучий лес, где море бурливо, а берег каменист и опасен.
«Снег уже постепенно тает».
Ой-ёй, сколько же она отсутствовала в родной деревне?
Но её тоска по дому, сколь бы она ни была сильной, не шла ни в какое сравнение с тоской Марьи.
Как исказились царские черты! А руки, руки вытянулись ввысь, и рукава тонкой расшитой рубахи затрепетали, подхваченные взявшимся из ниоткуда ветром, и Немила была готова целую вечность провести, наблюдая столь великолепную в своём трагизме картину, но та развеялась так же скоро, как меняется погода по весне.