Рукава больше не развивались на ветру, лицо Марьи обрело прежнее спокойное выражение, а небо снова стало непроницаемо-облачным.
Молча Марья открепила и смотала косу, укладывая ту кольцами на полу, всю, до последнего аршина.
Топнула ногой, и та снова стала длиной примерно с полторы сажени.
– Вот, возьми. Авось, ещё пригодится, а у меня новая уже давнёхонько отросла. Чего смурная такая?
Немила и правда погрустнела. Да не в косе было дело, ни в той, ни в этой, которую Марья перекинула через плечо, чтобы поправить ленточку.
Дело было в том, что Марья пока ещё не предложила свою помощь в поиске царевича, а Немила неожиданно для себя самой так заробела, что едва могла открыть рот.
А времечко уходило, и по-хорошему бы уже начать спускаться, да вряд ли она обратный путь вниз осилит, уж очень страшно туда даже глядеть.
Интересно, приоделась ли лиса в городской наряд, спешит ли сюда, и что будет делать, когда увидит, что Немилы-то нигде нет, и забраться наверх тоже никакой возможности?
Наверное, разочаруется в попутчице и в лес вернётся – подумала Немила, поглядывая вдаль, туда, где кончаются защитные стены и начинаются глухие кроны деревьев.
Лес кипел своей собственной жизнью. Золотые листья раскачивались вместе с ветвями и издавали звон, который долетал до терема. Порхали птицы, кричали какие-то неведомые животные.
Марья стояла рядом и тоже всматривалась вдаль, сузив глаза. Что она высматривала? Жирную голубку, посланную по тайному делу?
Долго они так стояли, не перекинувшись ни словом, пока Немила не выдержала:
– Молю, Марьюшка Моревна, скажи, как мне Иванушку найти в твоём царстве? Готова я заради него исходить всё тридесятое, истоптать десяток сапог… да только сапоги-то у меня всего одни.
Заместо горячо ожидаемого ответа Немила не удостоилась даже поворота головы, отчего начала впадать в нетерпение.
Где любименький? Из окна Марьиного терема видно многое, но тридесятое такое большое, что можно годами ходить рядом и не встретиться…
– Марья Моревна, лебёдушка, раз уж мы тут стоим и ждём незнамо чего, то не обессудь, скажи на милость, почему в твоём городе живут не только люди, но и мрачные творения, взявшие половину, а то и более, от всякой страшной и не очень твари?
– Их сердца ожесточились тревогою и страхом, – помедлив, ответила Марья. – Запомни, когда пойдёшь дальше: те, кто выглядит как человек, имеет помыслы чистые и живёт по-человечески, зная, что скоро придётся освободить место для других и идти дальше. А те, кто имеет птичьи крылья, звериные ноги и копыта – те слишком задержались в тридесятом, собственная трусость и недоверчивость не позволяет им сделать ни единого шага, и они застряли в своём нежелании брать судьбу в собственные руки. Хочешь знать, что с ними дальше станется? Станут они зверьми, лишатся разума человеческого, и только тогда вместе с другими зверьми поднимутся по раскалённой тропе на самый верх прощальной горы… И споёт им жар-птица свою прощальную песнь, и орошит свой сад несколькими горячими слезинками… – Марья приложила ко лбу ладонь. – Ох, что-то не торопится моя голубка. А ты – спрашивай, пока есть возможность. Я ведь знаю о тридесятом больше, чем кто-либо из смертных.
Сказала она это не рисуясь, но слова её напротив отдавали тяжестью. Сложно было Немиле разговаривать с Марьей, куда как сложнее, чем с Ягой. У Яги речи грубые, но понятные, а у Марьи что ни слово, то намёк на нечто большее, и не хватает умишку, чтобы вот так сходу объять сказанное ею.
– Ты со временем сама всё поймёшь, – отмахнулась Марья Моревна, и бусинки, которые свисали по обе стороны кокошника, глухо застучали. – А сейчас – всмотрись вдаль!
– Батюшки… – прошептала Немила.
Её глазам предстала до боли похожая картина, которую, как ей показалось, она уже видела несметное число раз.
Из кроны деревьев в небо вынырнула длинная фигура и начала приближаться к граду. Она летела неровно, то выше, то ниже, и вся раскачивалась из стороны в сторону, как бешеный маятник.
По мере приближения стало очевидно, что фигура была не одна, а две, и та, что находилась выше, была гораздо меньше той, что под ней.
Когда они подлетели ещё ближе, Немила увидела белую упитанную голубку, ту самую, что была у Марьи на посылках. Голубке с ношей приходилось нелегко, но она справлялась: то уйдёт влево, то вправо, то приподнимет одно крыло повыше, то другое, то перейдёт в свободное парение, оно же свободное падение, чтобы снова взмыть вверх.