– Дай мне! Дай! Я голодна! Оно сладкое, оно даст мне силы продолжить путь!
Какое такое «оно»? – удивился Добрыня. Он ведь не видел ни как лиса предложила Немиле яблоко, ни как налетел вихрь. Подоплёка всей ситуации оставалась ему не ясна до тех пор, пока не вспомнил он, что-де лиса «бродила по саду молодильному, пока не услышала голоса». И тогда сложились свидетельства в одно, и пришёл он в ужас.
Всё сходилось. Яблоки молодильные кроме большой пользы содержали в себе ещё большую опасность: всякий, кто их пробовал в близости от сада или в самом саду, после этого не мог и не хотел расставаться с садом до тех пор, пока не съест столько, сколько войдёт в его нутро. Слышал ещё Добрыня, что попавший в сад будет набивать живот до тех пор, пока не уменьшится меньше зародыша и не сгинет.
– Где тот плод, что ты дала ей? – богатырь тряхнул лису и занёс руку.
– Ничего я не давала! – огрызнулась лиса и зарычала, и тогда Добрыня сделал то, чего давно уже втайне желал: он обнажил меч и отрубил истово орущей лисице поочерёдно лапы, хвост и голову.
Голову он кинул в воду, тело оставил лежать на берегу, а лапы запустил в разные стороны настолько далеко, насколько мог.
Что же делала в этот момент наша Немила? Порывалась она поначалу в лес убежать тайком, но то, что сотворил Добрыня, напрочь отбило у неё желание закусить очередным яблоком. О нет, сам того не ведая Добрыня открыл, как можно перебить сильнейший, граничащий с одержимостью аппетит, за что ему честь и хвала!
– Пойдём со мной, девица-красавица, тебя твой царевич уж заждался.
Немила затравленно глянула на протянутую ручищу, перевела взгляд на вложенный в ножны меч, потом на пустую реку и на корчившееся у берега лишённое конечностей тело.
О, почему бы ей не стать камнем! Она могла бы стать скорбящим изваянием с окаменевшим от душевной боли нутром. Если бы она стала каменной, то ей не пришлось бы идти с жестокосердным Добрыней, но, если посмотреть с другой стороны, она бы тогда вообще не смогла никуда идти, а остаться в этом ужасном месте рядом с тем, что осталось от Сестрицы, она тоже не могла.
Тяжёлая ладонь мягко опустилась на её голову, пальцы принялись неуклюже гладить волосы.
– Но-но, Немилушка, не считай меня врагом. Прости за то меня, дурака, что предался наказанию опрометчиво, не пожалев твоих нежных чувств. Ты пойми, мы в тридесятом живём по другим законам, а лиса твоя, уж не знаю, чем тебе так дорога тебе эта гадина, считай что и не пострадала особо. Скоро её голову выловит кто-нибудь сердобольный ниже по реке, и потом пройдёт с ней под мышкой прямо до этого места. И посадит он голову, что только себе на уме, на эти плечи изворотливые, и найдёт ей лапки, и снова побежит твоя лиса на своих двух. Или четырёх.
– Эта лисица никакая не моя, – фыркнула Немила и тоскливо уставилась за речку. Там, на противоположном берегу, Иван подпрыгивал на одном месте, старательно привлекая к себе внимание. – Ну, перенеси меня к Ивану, я хочу к его спасительной плоти прижаться.
Добрыня подумал, что он, возможно, и ошибся, решив, будто лиса дала Немиле яблоко. Самого плода он не видел, да и Немила внешне никак не изменилась, не помолодела и не уменьшилась в росте. Взвалил он Немилу на плечи и понёс. Речушка была широкая, но по меркам Добрыни достаточно мелкая. Нигде вода не доходила ему выше груди, а чаще всего плескалась на уровне пояса. Немиле хорошо лежалось на плечах богатыря, крепко. Да и некогда бояться, покуда было о чём задуматься.
Она смолчала перед Добрыней, можно даже сказать – сорвала, ввела в заблуждение. С другой стороны – ничего ведь и не произошло толком? Пусть оставила она на яблоке следы зубов, но ни доли мякушки яблочной она не проглотила, а пара капель сока разве может считаться за еду?
Вот и решила она быстренько, пока глядела на дно речушки прозрачной, что не успела нарушить завещанную Марьей Моревной заповедь: «ничего не ешь в тридесятом царстве».
Подобрала Немила косы, чтоб не касались поверхности мутной, и заулыбалась своему отражению, а когда богатырь снял её с плеч, она кинулась на шею к Ивану, принялась расцеловывать его, как после долгой разлуки, и на этот раз царевич не шарахался, не стоял истуканом, а участвовал в действе, подставляя под поцелуи и щёки, и губы.
– Пойдёмте, пойдёмте скорее, сил моих нет уже здесь находиться! – заявила Немилушка. – Давай, богатырь,веди!
Выстроились они втроём в один ряд и двинулись сквозь редкий подлесок. Добрыня – слева, Иван – справа, а посередине Немила, само собой. Простора всем хватало, так что шли они, друг другу не мешая.