– Иванушка, отзовись! – крикнула Немилушка, но ответом ей стали лишь отголоски далёкого эха.
Иванушка был утерян, и утерян навеки.
– Нет, я прыгну! – Немила поднялась на ноги, встала на самый край и остановилась. Возникший в ней страх, что мурашками распространился по телу до самых пяток, на время отодвинул в сторону горе, но стоило отодвинуться от края пропасти, как оно снова было тут как тут.
В горестной безысходности она вернулась к краю пропасти, вознамерившись на этот раз точно прыгнуть, но лишь больше укрепилась в своём желании не делать этого.
Вот так Немилушка наша попала в сложную, но совершенно не новую для всего известного мира ситуацию, когда сердечная привязанность тянула не просто к человеку, который перестал существовать, но к человеку, которого никогда и не было. Она ещё не знала, что её сердечной привязанности осталось длиться совсем недолго.
А пока она оплакивала своё неслучившееся счастье, за её спиной возникла фигура, которая то ли спустилась с небес, то ли выросла из-под земли, то ли материализовалась из воздуха. В принципе, её появление можно было охарактеризовать всеми тремя речевыми оборотами, ведь это была сама Матушка.
И заговорила Матушка простым и обычным языком, каковой любому человеку понятен:
– Встань, Немила, утри слёзы да поприветствуй мать свою.
Вскочила Немила, заплаканными глазами смерила расплывчатый силуэт, что стоял перед ней, и поклонилась до земли. А как разогнулась, то принялась утирать слёзы кулаками и нервно всхлипывать, выражая тем самым и горе, и счастье, что соседствовали в её душе.
– Начну я с того, что огорошу тебя. Мне не вернуть твоего возлюбленного, как бы ты ни просила меня. Есть и более хорошие вести, которые облегчат тебе душу и выбор дальнейшего пути. Внемли же мне, ибо я поведаю тебе историю о простом крестьянском сыне по имени Булгак. А ты не перебивай и мотай на ус, что я скажу тебе.
Итак, с самого рождения Булгак рос беспокойным, потому родители и дали ему такое имя. Но больше ничего, кроме имени, они дать ему не успели, ибо умерли оба очень рано. Жила Булгакова семья чуть южнее от деревни Окраинной, в Заокраинной. И был там тоже лес дремучий, но не за рекой и не за полями, а сразу за деревней начинался он. И любил Булгак от скуки, да от нежелания заниматься вещами полезными околачиваться у леса дремучего, забредая всё дальше и дальше. Ругались дед и бабка, даже били, а ему хоть бы хны. Беспокойный он был – и этим всё сказано. Тянуло его с особенной силой в места запретные и опасные, и однажды он нашёл то самое, к чему стремился. Встретил он в лесу душонку неприкаянную, злую и мелкую, что скиталась по лесу многие годы, ища себе пристанища. И совратила та душонка юного молодца, пообещав показать ему далёкие дали, и море, и горы, и тысячу чудес разных. Год или два они вдвоём скитались по беду свету, пока не наскучило им и пока случайно не выяснилось, что Булгак имеет сильное внешнее сходство с Иваном, царским сыном. После этого план у душонки возник, столь же коварный сколь и глупый. Не интересовали душонку ни власть, ни интриги, зато задумала она повеселиться, да заодно настоящего царевича очернить в глазах простого люда. Ты ведаешь, о чём я говорю, Немила?
Поводя по земле ножкой, Немила пожала плечами. Греха в мешке не утаишь, а уж от Матери всевидящей тем паче. Мать, она как отец, но, когда отец поучает и ругает, она всё больше в стороне стоит. Осуждение её – безмолвно. (Если только мать – не Смеяна, уж та корит так, что слышно на всю деревню).
– Ответь мне, почему я явилась пред тобою? – потребовала Мать с присущей всем матерям мягкостью, которой Немиле доселе не приходилось испытывать на себе.
– Чтобы ещё раз помочь?
– Ах, нет, я хоть и приглядывала за тобою всё время, но ни разу не помогала, – покачала головой Матерь. И хоть весь вид Матери был невозмутим, Немила внезапно почувствовала себя до того виноватой, что захотелось пасть ниц, и лобызать Материны пятки, моля о прощении.
И тогда она повесила голову, да ответила самым честным образом:
– Потому что без Марьи за тридесятым царством больше некому приглядывать, а вина в этом только моя.
– Неверно, – ответила Мать, и это её «неверно», произнесённое неописуемо томным, вкрадчивым голосом будто бы вознесло Немилу к самым небесам, чтобы резко уронить на земную твердь. – Марья служила мне честно и преданно, однако же, я знала, что рано или поздно она покинет меня. Но я её не виню, как не виню тебя или Ягу, или, скажем, Ворона. А ты, кого ты винишь во всех своих несчастьях?