Немиле не пришлось спрашивать, что именно начнётся. От очередного приступа боли её скрутило пополам, а каждый последующий приступ стал в два раза хуже предыдущего. Ах! Коровы да лошади справлялись не в пример лучше!
Схватки постепенно учащались, но – не так быстро, как хотелось Яге. Дети словно передумали выходить, испытав на себе силу старухиных методов.
Свет за окном сменился до сумеречно-серого, потом начало светлеть, а схватки всё продолжались и продолжались.
Яга ещё не раз и не два залазила пальцами внутрь, проверяла, открылся ли детский мешок, а Немиле было уже безразлично, она бы позволила что угодно и кому угодно, лишь бы только облегчить мучения.
«Да, это больно, но подумай о Матери! Ей пришлось рожать целый мир, она страдала гораздо хуже» – приговаривала Яга.
Наконец, мешок открылся достаточно широко, чтобы выдавить негодников.
– Идите сюда, детки, не нужно вам ранить матушку. Вы ещё маленькие, ничего не знаете об мире этом, я вас научу всему, – приговаривала Яга, поглаживая голый Немилин многострадальный живот, на котором после снятия клетушки остались яркие красные полосы. – Теперь напрягись изо всех сил и дави.
Тужиться было тяжело, это отнимало много сил, изо рта Немилы то и дело вырывались крики, стоны…
– Не расходуй силы попусту! Молчи! – прикрикивала Яга, а когда слова перестали действовать, то просто взяла и накрыла рот Немилы своей ладонью.
– Сама виновата, нужно быть сдержанней. Остался пустяк, и отсутствие боли для тебя станет наградой.
Она действительно уже не чувствовала боли. Боль сменилась ощущением распирания внизу, будто что-то большое застряло между ног. Последняя часть родов кончилась быстро, не успев начаться, и принесла целое море облегчения. Свобода! Тело снова безраздельно принадлежит ей!
Немила откинулась на шкуры, прикрыла глаза, ровно задышала. Младенчейский крик перешёл в недовольное вяканье, Яга сновала по избе, Васька мяукал, но она отстранилась от всего и почти что задремала.
– Сколько счастья на твоём лице. А чего дочурок посмотреть не просишь? Они ж твои.
С неохотой Немилушка открыла глаза и приподнялась.
Младенцы, замотанные в одинаковые одеяльца, лежали у Яги на руках, по одному на руку. Один из младенцев не издавал ни звука, тогда как другой беспрестанно хныкал на одной ноте.
Немила неопределённо мотнула головой, отстранилась.
– Да не зыркай ты так испуганно, – нахмурилась Яга. – Нет у них ни когтей, ни острых зубов, ни шерсти, ни крыльев. Обыкновенные дети, сама глянь.
Яга с тяжёлым вздохом опустилась на колени. Немила привстала на локтях, не зная, то ли ей сдаться под напором старухи, то ли бежать куда глаза глядят.
Любопытство пересилило. Немила заглянула сначала в то одеяльце, откуда не доносилось ни звука.
– Глянь, какие пухленькие и сладенькие. Так бы и съела, – с неприкрытой нежностью пролепетала Яга, а Немила просто-таки онемела, увидев личико одной из дочерей. Круглолицая, щекастая, девочка внимательно разглядывала свою мать большими чёрными глазищами. И широко улыбалась. Волосики у той были пока ещё мокрые, но на концах уже высохли, закудрявились в беленькие локоны.
– А вот и вторая, младшенькая, – Яга поднесла другую дочь, и Немила удивилась во второй раз: другая доченька тоже унаследовала глазки отцовские, чёрные, а в придачу к ним его же волосы тёмно-каштановые, почти чёрные. В отличие от улыбчивой старшей дочери, вторая, темноволосая, хмурила бровки и выглядела обиженной.
– Наречь их надо, – напомнила Яга. – Раз уж отец незнамо где шляется, значит, тебе имена выбирать.
Немила подумала-подумала и пожала плечами: как же взять на себя такую ответственность, имена давать? Пока не имеет она права имена царские давать: Марья там, Анна или Ольга, а к простецким душа не лежит. Да и как понять, подходит ли ребёнку то или иное имя? В их семье принято было такие имена давать, чтобы от сглаза и порчи отводили, но, выходит, её-то саму «плохое» имя не защитило.
– Что, не знаешь? Тогда уважь бабушку, дай мне подумать.
С молчаливого одобрения Яга задумалась, ещё внимательно осмотрела младенцев, по очереди прижала к груди, а потом выдала:
– Нарекаю я вас, дочери Немилы и Ивана, такими именами. Ты, – она приложила палец ко лбу улыбчивой девочки, – ты будешь зваться Радостью. А ты, – она прижала к себе тёмненькую, – станешь зваться Грустью.
Немила облегчённо выдохнула и откинулась на постель: расклад был хорош, лучше имён нельзя было и вообразить. Радость и Грусть – её дочери, её и Ивана. Она уже почти могла увидеть будущее, где юные царевны плясали на своём дне рождения посреди царского терема, разодетые в яркие сарафаны, в вышитые драгоценными жемчугами и каменьями кокошники, и кружились вокруг них женихи высокородные, а в широкие окна теорема было видно бескрайнее море…