– А-а, ликуешь? – презрительно выплюнул дух из царевичевых уст. – Думаешь, как хорошо, что шкурку твоего любименького не сильно попортили? А не стоит так радоваться, мои мучители сказали, что до сих пор я имел честь испытать на себе лишь цветочки. Будут ещё ягодки. И тогда твоему царевичу совсем худо придётся.
Дух распластался по дереву, прикрыл глаза, потом снова их открыл, сложил губы трубочкой и сдул со лба чёлку.
– Ты лучше расскажи – нет, не какими судьбами пожаловала – а каким таким чудом смогла стащить у Яги сокровище старинное, каковое столетиями хранилось под самой надёжной защитой? Сокровище, каковое никто до тебя не смог утащить из-под её длинного носа?
– Ой, да я…
Немила поотнекивалась немного из скромности, но гордость за самое себя и за свою смекалку снедала душу, и язык её развязался сам собой: она рассказала и про дочурок, и про сундучок, да ещё случайно заикнулась про другие сокровища, которые хранились в сундуке.
– Меч самоцветный, говоришь? Кладенец, не иначе, – кивнул дух. – Да, неплохо бы таким разрубить цепи… – тут он осекся и резко поменял тему: – Немилушка, я так хочу покинуть это бренное тело! Веришь, сей же час освободил царевича, да в лесу бы укрылся, раны душевные зализывать, вот только загвоздка одна… Понимаешь?
– Какая? – спросила Немилушка.
– Не отпустит меня Яга, запрёт в этом тесном дворике, заставит себе прислуживать. Нет, не бывать этому! Уж лучше…
Царевич, то есть, дух, сокрушённо повесил голову, загрустил. Немила подалась к нему навстречу, головку засаленную на своей груди пристроила. Передалось ей настроение духа, она тоже опечалилась.
И Иванушку ей хотелось вернуть, и духа было жалко, а ещё… Ещё кой-какие мысли непрошенные приходили ей на ум, но боялась она их озвучивать. А вот дух – не побоялся.
Припал тот к груди охотно и зашептал-забормотал вкрадчиво:
– А приходило ли тебе на ум, Немилушка, что если я исчезну, то твой Иванушка может не узнать тебя и не вспомнить? Что ты тогда делать будешь, со своими детишками и со своей мечтой заветной? Разобьётся она вдребезги, как глиняная канопка. Хей, суженая моя, постой, не уходи! Расскажи мне о наших детках!
– Это не наши детки, – буркнула Немила, но подзадержалась.
– Ошибаешься! – возразил дух. – Вспомни о горных людях! Я был с вами третьим, окромясь того – я управлял телом! Значит, это и мои детишки тоже! Они
Немила вспыхнула и отстранилась.
Дело было вот в чём: горные люди, к неудовольствию жителей равнин, имели обычай к каждой женщине сватать по двое, трое женихов, за которых та в итоге выходила, а дети от таких браков имели по нескольку отцов за раз, внешне и по характеру наследуя понемножку от каждого.
– Наши детишки – те ещё проныры, а? Девочки, говоришь? Две? – весело затараторил дух, словно не замечая, как лицо Немилы становится всё более кислым и вытянутым. – А хорошо, что они родились девочками! Хотя, с другой стороны, какая разница? И те, и эти живут одинаково недолго.
Немила надеялась, что своим присутствием сможет поддержать настоящего Ивана, но не желала иметь дел со злоязычной душонкой, которая даже связанная и поверженная продолжала издеваться. Она со злостью отпихнула Ивана и вскочила на ноги.
– Эй, уйти хочешь? Лечь в уютную постельку и предаться приятному сну со всеми удобствами? – угадал дух. – Подожди, Иванушка не хочет тебя отпускать! Иванушке будет тебя не хватать! Он же твой суженый, как ты можешь меня бросить?!
Немила вскочила на ноги – пожалуй, слишком быстро – и уже развернулась к духу спиной, когда тот бросил вдогонку, уже более спокойным тоном:
– Коли так, приходи завтра. Если я выживу.
Она на пару мгновений застопорилась, оглянулась через плечо, нервно выдохнула и, ничего не ответив, вприпрыжку побежала к избе.
Ступени коричневого дерева, перила, дверь, которая пропустила внутрь так же свободно, как и наружу, внутри – тишь да покойное посапывание в три рта.
Подушечками пальцев она коснулась пушистой оторочки, приподняла шапку над головой и, бережно придерживая с двух сторон, положила в ноги детям, чтоб те побыстрее вернули вещь на место.
Свеча в избе уже догорала, но Немила могла поклясться, что это не та свеча, которую она самолично зажигала, а новая. Видать, заболталась она с духом, не заметила, что времени прошло уж очень много.
Задула она свечу, отчего в избе настала самая настоящая ночь, затем легла и по привычке натянула одеяло до самого носа, да так крепко уснула, что за всю ночь не услышала ни одного шороха в избе. Проснулась она в самый разгар утра, о наступлении которого ясно свидетельствовали остывшие кушанья на столе и голодный рёв, доносившийся из угла избы.