- Леший бы их побрал…
Пробормотал Дед себе под нос, не обращаясь к Черне. Однако, она услышала, и поняла. Это было не проклятие, а заклинание-оберег. Призыв к Хозяину Леса присмотреть за границей, защитить их покой от человечьей немочи и страха.
За дверью послышался тяжелый скрип шагов по снегу, хлопок веника о порог. Егорий возвращался. Холодный воздух, ворвавшийся к ним, смешался с дымком полыни. Его лицо было усталым, но глаза настороженными, будто он видел али слышал что-то у сарая.
- Чисто, Дед.
Отрывисто сказал он, сбрасывая тулуп.
- Снег - по грудь сугроб, но…
Он запнулся, бросив быстрый взгляд на Черну и на курильницу в руках Старика.
- Слышал, будто собаки в селе завыли… Долго, тоскливо…как по покойнику…
Старик медленно поставил курильницу на место. Горький дымок вился над ней, как душа усопшего.
- Собаки чуют,Егорий.
Произнес он тихо, невидящие глаза обратив к потолку, к темноте за стропилами.
- Чуют, что лед на душе человеческой треснул. Чуют беспокойство…неспроста…
Он провел рукой по лицу, жестом глубокой усталости.
- Ложись, парень. Завтра день длинный. Снег чистить, воду таскать, пути-дороги стелить…
Голос его оборвался. В избе вновь запахло зимой, полынью и невысказанной тревогой. Лед тронулся. Не на реке, а в сердцевине их хрупкого мира. И первый звон треснувшего льда прозвучал не в лесу, а в далеком, напуганном селе, отозвавшись воем псов на морозе.
Глава 3.2
Вечер опустился на село тяжелой, свинцовой пеленой. Мороз кусала щеки, снег скрипел злобно под ногами редких прохожих, спешащих по заиндевелым тропам к теплу изб. В окнах светились тусклые огоньки лучин, отбрасывая длинные, дрожащие тени на снег - словно души тревожные метались по улицам.
Любава не шла - летела. Ее дородное тело, обычно важное и неторопливое, сейчас неслось, спотыкаясь о сугробы, подгоняемое хлыстом холодного ужаса. Слова слепого старика звенели в ушах как набат. Страх глаза велики велики делал: каждый скрип воротницы казался шагом погони, каждый шорох в темноте за сараем - шепотом нечисти, упырей да костомах, посланной проклятым ведуном.
- Чур меня! Чур!
Хрипло выдыхала она, крестясь дрожащей рукой и сплевывая через левое плечо, чувствуя, как нательный крест жжет кожу холодным металлом.
Она ввалилась в сени своей избы, с грохотом захлопнув дверь, будто отсекая погоню. Воздух внутри пропах свежим хлебом, варевом из печи и…лекарственной горечью.
- Ивашка! Ивашенька!
Голос ее, обычна медный и властный, сорвался на визгливый шепот. Она сбросила шубенку, не вешая, бросила узел с базара на лавку и бурей ворвалась в горницу.
В красном углу, под темным ликом икон да вышитым рушником с древами жизни, на невысокой деревянной кровати под лоскутным одеялом, стеганым «в уголок» ее бабкой, лежал Ивашка. Мальчик лет девяти, бледный, как как первый снег, с большими, слишком темными для такого личика глазами. Он читал потрепанный молитвослов, но взгляд его скользил по буквам бессмысленно. Услышав мать он вздрогнул и прижался к стене, как испуганный зверек.
- Матушка? Что случилось? Аль опять…. - голосок его был тонким, как паутина.
Любава не ответила. Она рухнула на колени у кровати, схватила его лицо в свои грубые, замерзшие ладони. Глаза ее, широкие от ужаса, выискивали малейший признак - стеклянность взгляда, подергивание века, синеву губ.
- Дыши! Дыши ровно! Господи помилуй…
Она прижала его голову к своей груди, обняв так крепко, что мальчик захныкал от неожиданности и дискомфорта
- Маменька, душно…
- Молчи! Не смей!
Прошипела она, но тут же смягчила хватку, гладя его жидкие, льняные волосы дрожащей рукой. Ее пальцы нащупали на его шее шерстяной шнурок. На нем висели две вещи: простой оловянный крестик и маленький, зашитый в кожу мешочек. Она суетливо расстегнула ворот его холщовой рубахи, потянула за шнурок, вытаскивая мешочек.
- Где зелье? Давала? Точно давала? По солнышку?
Вопросы сыпались, как горох из дырявого кулька.
Ивашка кивнул, глаза его наполнились слезами от напора и страха.
- Давала, матушка… Утром, как встал, и вчера… всегда даешь. Горькое…
Любава развязала мешочек дрожащими пальцами. Внутри лежал крошечный пузырек из темного стекла, наполненный мутной, коричневатой жидкостью с терпким, едким, травянистым запахом. Она вытряхнула его на ладонь, пристально разглядывая уровень. Казалось, капелька убыла? Или это игра света от лучины?