- Все…Все тут? Не пролил? Не забыл?
- Нет, маменька…все тут. Я аккуратненько…
Прошептал мальчик, сжимаясь под ее исследующим взглядом.
Любава заткнула пузырек. Засунула его обратно в мешочек и завязала шнурок с такой силой, что Ивашка вскрикнул.
- Носи! Не снимай! Ни днем, ни ночью! Слышишь? Никогда!
Ее голос сорвался на крик, полный отчаяния и мольбы.
- Это твоя жизнь! Твое спасение! От того… от нечистого!
Она снова схватила его в охапку, прижимая к себе так, будто хотела вобрать в себя, спрятать от всего мира.
- Господи, спаси и сохрани…Мать Пресвятая Богородица…Лесные духи-охранители…Чур меня, чур…. `
Она бормотала молитвы и заговоры, смешивая церковных святых и языческих духов, как делали поколения ее предков перед лицом непостижимой беды.
Ивашка замер в ее объятиях, большие глаза полные слез и немого вопроса. Он не понимал материнского ужаса, но заражался им, как чумой. Его маленькое тело напряглось, дыхание стало частым, поверхностным
- Маменька…душно…страшно…
- Молчи! Молчи!
Прикрикнула она, но тут же закрыла глаза, собирая волю.
- Все хорошо, соколик… Все хорошо… Матушка тут… Маменька с тобой…
Она отстранилась, провела рукой по его щеке, стараясь улыбнуться, но улыбка вышла кривой, жутковатой.
- Спи, спи, родненький. Завтра…завтра лучше будет.
Она натянула на него одеяло до подбородка, поправила образок на шнурке, перекрестила его дрожащим двуперстием.
- Спи. Ангел-хранитель над тобой…
Женщина потушила лучину, оставив только тусклый свет лампадки перед иконой. В полумраке лицо Ивашки казалось еще более бледным и беззащитным.
Любава вышла из горницы, прислонилась спиной к холодной стене сеней. Дыхание ее свистело, сердце колотилось, как птица в силках. Она достала из кармана юбки платок, вытерла мокрое от пота и слез лицо. Страх не ушел. Он сжал горло ледяной рукой. Любава проверила сына. Лекарство было на месте. Но… достаточно ли его? Действует ли оно? Слова старика висели над ней, как секира: «Новых не дам… Покуда лед не тронется…»
А что если падучая налетит завтра? Или ночью? А пузырек… он ведь почти пуст! Ужас, холодный и липкий, пополз по спине. Она посмотрела в щель двери в горницу, где смутно белело лицо сына в темноте. Он был ее слабостью. Ее грехом. Ее заложником.
- Нечистый… - прошипела она в темноту сеней, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. - Проклятый ведун… Дай мне только время…Дай… А там…
Мысль оборвалась. Она не знала, что «там». Знало только ее сердце, сжатое тисками страха и ненависти. Любава перекрестилась, сплюнула трижды через левое плечо и поплелась в горницу, снимая сапоги. Ложиться спать женщина не будет. Она будет сидеть у кровати Иваши, слушая каждое его дыхание, глядя в темноту широкими, полными ужаса глазами, и шепча молитвы и заклинания, против нечистой силы, что пришла не из леса, а из прошлого и держала ее сына на волоске от смерти.
Всем спасибо за чтение и поддержку!
Выход 4 главы запланирован на 6 сентября.
Подписывайтесь, добавляйте в библиотеку что бы не пропустить выход новых глав!
Глава 4
Отец Григорий застыл на коленях посреди своей каменной кельи. Тесно было от сводов, низко нависавших над головой, давил грузом вековой камень стен, от которого даже в летний зной веяло сыроватой прохладой. Он сложил на груди натруженные ладони, а между пальцами, шершавыми от работы и времени, зажал старый деревянный крестик — тёплый теперь от долгой молитвы и жара его руки. Воздух стоял густой, спёртый, замешанный на запахе остывшего воска, ладана и старой бумаги. Сверху, из полумрака, на склонённую спину священника смотрели лики в мерцающем свете лампад. Их глаза, широкие и строгие, будто видели сквозь ткань подрясника прямо в душу, в те потаённые уголки, куда и сам отец Григорий заглядывал с опаской. Один из ликов, ему почудилось, на миг дрогнул, и тень от оклада легла на святой лик кривой, насмешливой гримасой. Он напряг зрение — нет, всё на месте. Просто глаза устали от долгого чтения. Тишину, густую как смоль, разбил негромкий, но настойчивый стук в дверь. Сперва скрипнула задвижка, потом дверь, неохотно подаваясь на тяжёлых кованых петлях, пропустила в келью молодого послушника. Юноша робко замер на пороге, не смея нарушить каменное безмолвие сводов. Лицо его, ещё не тронутое жизнью, было бледно и встревожено.