— Мир дому сему, старец
Голос отца Григория прозвучал неестественно громко, раскалывая морозную тишину. Он подошёл почти вплотную, оставаясь на невидимой границе убогого дворика, что угадывалась лишь по торчащим из сугроба замшелым камням.
— Слышал, в деревне ты был. Бабу Любаву смутил. Беспокойство ты в народ сеешь. В ночь, когда и без того тени длинны.
Старик не пошевелился. Иней на его бороде поблёскивал в скупом свете.
— Стар я, отец Григорий. Глазами не вижу, вот и язык без работы скучает. Спросил у пекарши, как здоровье её сынка-то зимовать будет, а она, слышь, всполошилась. Дивно это. Иль про дитятю спрашивать ноне зазорно?
— Про дитятю можно
Отец Григорий сделал резкий шаг вперёд, проваливаясь по колено в снег у самого края камня. — А вот укрывать воров да еретиков от справедливого суда — зазорно. Где они, старик? Где кузнец Егорий да окаянная Черна? Души их мне сдать надобно до того, как ночь возьмёт свою власть!
Он говорил уже без притворной мягкости, голос сжимался, становясь металлическим и острым, как сосулька. Агафон, стоя сзади, видел, как спина батюшки напряглась, как сжались его кулаки в грубых рукавицах. Слепец покачал головой, и клюка его чуть постучала по обледеневшему порогу.
—Один я в этой ветхости, батюшка. Мыши да холод — мои собутыльники в долгую ночь. Каких таких воров укрывать стану? Не по силам мне это.
—Лжёшь!
Внезапно рявкнул отец Григорий и с силой переступил через невидимую черту, шагнув на территорию двора.
— Я всё знаю! Они здесь! Я выкурю их отсюда, как лисицу из норы! Силой крестной!
В тот же миг случилось нечто. Лес вокруг, до этого лишь поскрипывавший от мороза, внезапно затих. Полностью. Словно всё живое затаило дыхание в ожидании солнцеворота. И в этой звенящей, ледяной тишине старик поднял свою голову. Его незрячие глаза будто упёрлись в священника.
— Стоять.
Сказал старик. И это было не просьбой. Это был закон места, произнесённый в час, когда границы миров истончаются.
— Не твоя здесь земля. Не твоя воля. Не твоя ночь.
Отец Григорий замер на полшаге. Не потому что послушался, а потому что ноги его вдруг вмёрзли в снег, став тяжёлыми, как глыбы льда. Воздух перед ним сгустился, стал вязким и колким, как иглы инея. Он попытался сделать ещё шаг — и не смог. «В ушах у него зазвенело, и в этом звоне проступил настойчивый, чуждый шёпот, похожий на свист метели, который вызывал тошнотворный приступ страха». А потом лес вздохнул. Но не так, как прежде. Ветки старых елей, обременённые снегом, качнулись разом, с сухим скрежетом, осыпая его колючим искрящимся дождём.
Тени между деревьями, и без того длинные, зашевелились, вытягиваясь, принимая смутные, человекоподобные очертания и сползая с него ледяным ужасом. Прямо из-под ног отца Григория, из, казалось бы, мёртвого снега, выполз густой, молочно-белый туман. Он не стелился по земле, а поднимался вверх, холодными цепкими щупальцами обвивая его ноги, подол рясы, цепляясь за руки, пытаясь просочиться к лицу, неся с собой запах хвои, мороза и чего-то древнего, могильного.
— Вмёрзли, поди, ноги в сугроб.
Вдруг безучастно, словно сетуя на погоду, произнёс старик.
—Осторожней у нас тут, батюшка. Земля спит, да сны у неё тяжкие. Чужие сны.
Отец Григорий с силой выдернул ногу из снежного плена и отшатнулся. Не от страха перед стариком, а от этого внезапного, необъяснимого физического воздействия леса, усиленного долгой ночью. Он грубо отмахнулся от цепкого тумана, который уже не казался ему просто испарением. Ему почудилось, что в его клубах на миг сверкнули десятки крошечных, ледяных, как осколки звёзд, глаз. Безумие, зарождающееся в нём, истолковало древнюю магию солнцестояния как прямое и явное бесовское наваждение.
— Колдовство! Тёмное дело!
Выдохнул он с ненавистью, отступая за каменную границу. Давящая тяжесть с ног сразу ушла, туман отполз назад, к порогу избушки, но звон в ушах и чувство пронизывающего до костей холода остались. — Ты… ты с ними заодно! Ты тоже отступник! Но я вернусь! Я вернусь с огнём!
Старик молчал, и на его лице не было ни страха, ни злорадства. Была лишь древняя, всевидящая скорбь, холодная и ясная, как зимняя ночь. Отец Григорий выдержал паузу, переводя дух. Его рука дрожала, когда он поднял её и указал на старика.
— Я ещё вернусь.
Прошипел он, и голос его сорвался на фальцет, выдав всю глубину ярости и унижения.
— Вернусь не один. С крестом и с факелами. И спалю это гнезо ереси дотла, чтобы и пепла не осталось!