Он резко развернулся, чуть не сбив с ног перепуганного Агафона, и зашагал прочь, проваливаясь в снегу. Унижение и ярость пылали в нём жарче любого костра. Агафон, бледный как снег, бросился следом, украдкой оглядываясь на страшную избушку. И тут случилось нечто, от чего кровь в его жилах остановилась окончательно.
Слепой старик, всё так же неподвижно стоявший на пороге, повернул голову. Его мутные глаза, казалось, нашли Агафона сквозь метельную дымку и сумерки. И старик… улыбнулся. Не насмешливо и не злорадно. Тепло. По-отечески. Так, как не улыбался ему никогда сам отец Григорий. И тихий, скрипучий голос старика, который должен был бы потеряться в завывании ветра, донёсся до Агафона с удивительной чёткостью, словно звучал прямо у него в ухе:
— А ты, робёнок… не замёрз ли? Холодно ноне в каменных стенах, у чужих очагов. Домой бы тебе, к матери, к родному теплу. Пока душа не обледенела вовсе.
Слова эти были простыми, но в них была такая неподдельная, глубокая жалость и забота, что у Агафона вдруг предательски задржала нижняя губа и защемило в горле. Он вспомнил холод кельи, тяжёлый, подозрительный взгляд отца Григория, его странную, звериную улыбку, и контраст с тёплым голосом незнакомого старика был таким резким, таким болезненным, что сердце его сжалось от непонятной тоски. Отец Григорий, шедший впереди, ничего не услышал. Он бормотал что-то себе под нос, с силой ломая ветки на своём пути.
— Батюшка?
Робко окликнул его Агафон, нагоняя.
— Молчать!
Рявкнул отец Григорий, не оборачиваясь.
— Ни слова! Всем им будет молчание! Вечное молчание!
Он шёл, сжимая в руке нательный крест, но молитвы на его губах больше походили на заклинания, полные гнева и мести. А в ушах Агафона всё ещё звучал тихий, тёплый голос, предлагавший ему уйти. И впервые за всё время послушания мысль об этом показалась ему не грехом, а возможным спасением. Он шёл, глядя в спину священника, и видел не духовного наставника, а ослеплённого яростью человека, за которым тянется шлейф ледяного безумия долгой ночи.
Всем спасибо за прочтение, подписывайтесь, ставьте лайки, добавляйте в библиотку!
Выход дополнения - 20 сентября, не пропустите!
Глава 4.2
Воздух в избушке был густой, спертый, пропахший дымом сушеницы да стариковской немочью. Пламя в очаге плясало невеселый танец, отбрасывая на стены, закопченные до черноты, длинные, корявые тени. Они извивались, словно живые, сползали по венцам бревен, цеплялись за пучки засушенных зелий, что висели под потолком, точно мертвые спутники. Старик, кряхтя, устроился на дубовой колоде у огня, протянув к теплу ладони, узловатые, как коренья. Кости его пробирала не одна лишь зимняя стужа, но и стужа иная, идущая из самой Нави.
– Ну что, девка, – проскрипел он, и голос его был похож на скрип старого дерева.
– Дело обретает оборот весьма лихой, неладный. Григорий, конечно, не скоро явится с дружиною обещанной, даром что клятву кровную давал. Но и почить спокойно он нам не даст, о нет. А там, глядишь, и весна краем зацепит снега… И тогда напасть придет с другой стороны. Из чащи непроглядной, из бурелома, что костими землю сцепил.
Он смолк, прислушиваясь к ночи за стенами. Слышен был лишь вой ветра да треск поленьев в огне.
– Ладно еще, што Егорий за дровишками ушел, на промысел, – продолжил старик, обводя темные углы избы прищуренным, слепым взором.
– Иначе б хлебнули мы горя полной чарой уж нонече. Но ты, Черна, слушай сюда, внемли словам моим, да так, чтобы в печенках они отпечатались.
Он наклонился вперед, и тень его срослась с тенью от печки, стала велика и страшна.
– Хозяин Лесной, коли весна разожмет его уста каменные, начнет слать гонцов. Не людей, нет. Тварей ночных. Шорохом по листьям, стуком по стволу, огоньком болотным в чаще будут звать тебя, на путь наводить. Звать в гости будет. Ненаглядную свою гостьюшу.
Старик схватил с пола щепу, сунул в огонь.
– Хочешь жить – слушай да памятствуй, что старик горбатый говорит, Черна. Явится он пред тобой в лике дивном, в силе и славе. Яства тебе будет предлагать – от плодов румяных, что на снегу растут, до дичины невиданной. Откажись. Но с почтением, с поклоном до земли. Мол, не ровня я тебе, не смей трапезу твою осквернять прикосновением смердным. Медами дивными потчевать станет – не пей. Слова будут литься рекой, сладкие, как тот мед, и ядовитые, как цикута. Помни: трапеза та – в Нави будет, на самой грани. И вкусивший, пригубивший дары Нави – обратно уж не воротится. Душа в плену останется навек, а тело по миру будет бродить, пустое, да по чужим окнам скрестись.