Он выдохнул, и казалось, с этим выдохом из него ушла последняя теплота.
– Помни же главное, дитятко: хоть он искал встречи с тобой, испокон веков – гость это ты. А гость на то и гость, чтобы уйти. Закон древний. И ему придется тебя отпустить… если, конечно, ты не нарушишь зароков и не примешь его даров. Держись за сие знание, как утопающий за соломинку. Оно однажды тебя вынесет.
Тяжелое молчание повисло в избушке, нарушаемое лишь потрескиванием смолистого полена. Тени на стенах замерли в ожидании. Старик не сводил с Черны своего мутного, но пронзительного взора, давая ей впитать прежние слова. А после выдохнул новую горечь, еще страшнее прежней.
– Не для забавы одинокой зовет он тебя, дивка. Не для беседы. Замыслил Хозяин Лесной взять тебя в жены. На ложе из мха стелить, венцом из паутины и звезд венчать.
Он плюнул в огонь, и шипение было коротким и злым, как проклятие.
– Говорят старые книги, что есть у Леса предел, положенный еще при заре мира. Степенью человеческою, да кровью, да страхом очерчен. Не может он шагнуть за межу, покуда сила его не обретет плоть иную. Плоть ходячую. Плоть, что из мира людей вышла, но к миру Нави причастилась. Такой и хочет он тебя видеть. Супругой. Печатью. Топором, что срубит последние ветви, держащие его в старых границах.
Старик затряс своей седой головой, и тень его на стене закачалась, будто дерево на ветру.
– Выйдешь за него – и не станет деревень наших. Ни этой, ни твоей, ни иных. Лес ступит. Тихо так ступит, по-хозяйски. Травой прорастут избы, коренья каменные печи оплетут, а на порогах грибы взойдут, да такие, что и не видывал никто. И люди… люди либо уйдут в него, обольщенные твоими речами новыми, да не вернутся, либо станут удобрением для его корней. Чтобы рос он еще гуще, еще злее.
Он указал на Черну костлявым пальцем.
– А все потому, что ты ему для сего и нужна. Сила в тебе есть. Печать на душе. Он метит тебя, как свое, как ключ к своим цепям. Обручится с тобой – и рухнут последние заклятья, державшие его в узде. Станешь ты не царицей его, нет. Станешь ты тем горном, в котором он выкует новое, страшное оружие против рода людского. Вратами, что он распахнет.
Старик откинулся на свою колоду, и казалось, он сразу стал меньше и старше, будто каждое слово вытягивало из него жизнь.
– Потому-то и не пей, не вкушай. Ибо если вкусишь – дашь молчаливое согласие. Если выпьешь – скрепишь обет. И тогда никакие силы, ни земные, ни небесные, не разлучат тебя с ним. И весной пойдешь ты не в гости, дивка моя черноглазая. Пойдешь под венец. А с тобой вместе – и все окрестные земли, и все жизни, что на них теплятся.
Тяжелое молчание повисло в избушке. Слова старика, словно черные вороны, замерли в спертом воздухе, и лишь теперь обрушились на Черну всей своей гнетущей тяжестью. Она смотрела на свои руки, будто впервые видя их – эти обычные девичьи руки, которые могли замесить тесто, сплести кужель, подоить строптивую козу. Руки, в которых теперь таилась чужая, наведенная сила. Старик, видя ее смятение, хрипло кашлянул и поправил прогорающее полено.
– Думаешь, родом твоим от предков-договорщиков сила эта дадена? Нет, Черна. Не от крови она твоей.
– Он выдержал паузу, давая ей понять всю горькую меру правды.
– Сила в тебе – чужая. Подброшенная.
Он тыкнул пальцем в сторону темного окна, за которым выл ветер и скрипели ветви.
– Он сам ее в тебя вложил. Нечисть лесная, что по его веленью ходит. Не сама ты тогда из лесу к нашей деревушке вышла, огни болотные да кикиморы тебя вывели, да силой своей отметили.
Черна ощутила ледяной холод у самого сердца.
– Потому он и считает тебя своей, – проскрипел старик. – Не по праву сватовства, а по праву творения. Он не женихается – он забирает выпестованную им вещь. Ты для него – дитя его воли, сосуд, который он наполнил своей силой, чтобы в нужный час испить из него. Чтобы пролить эту силу через тебя на мир, сдвинув границы.
Он наклонился так близко, что Черна видела каждую морщину на его лице, каждую прожилку в его мутных глазах.
– И потому отказ от яств его – не просто отказ от угощения. Это отречение. Отрицание той силы, что в тебя вложена. Отрицание его отцовства. Это будет больно. Сила будет рваться из тебя к нему, как щенок к хозяину, будет звать тебя в чащу. Но ты должна устоять. Если вкусишь – признаешь родство. И тогда сольешься с ним окончательно, станешь тем самым ключом, что отомкнет последний замок на его клетке. И лес шагнет через пороги наших изб, а ты поведёшь его под руку, его любимое чадо, его орудие.