Теплая кровь брызнула ему на подбородок и на рыжий мех тулупа, но он лишь прикрыл глаза, с наслаждением поглощая чужую жизнь, эту горьковатую, хмельную энергию, столь необходимую ему перед встречей со Стариком. Закончив, он отшвырнул опустошенный кусок плоти в угол, облизал окровавленные пальцы с изяществом умывающейся кошки и, не глядя на свое кровавое пиршество, вышел из корчмы, оставив за собой два десятка вечных снов и тяжкое, сладковато-медное зловоние смерти, которое скоро должны были смешать с запахом весеннего утра.
Дверь корчмы затворилась за ним с тихим, окончательным щелчком, отсекая тот мир, пропитанный сном и смертью. Но снаружи мир был уже иным. Туман, что прежде лежал молочным, неподвижным покрывалом, теперь медленно и верно отступал, подтачиваемый упрямым, набирающим силу светом. Он клубился и стлался по земле, словно живой, обнажая мокрые, темные крыши, покосившиеся заборы и грязную, раскисшую улицу, по которой ему предстояло пройти.