Солнце багряным диском катилось к горизонту, близится время ритуала. На окраине темного леса, на обширной поляне в ряд стояли дети. Рядом с каждым из них стоял послушник в черной ритуальной рясе. За ними, со стороны деревни стояла толпа, перед ними, со стороны леса стоял Отец Григорий.
-Братья и сестры, мы собрались сегодня здесь, в день осеннего равноденствия, когда грань между миром людей и миром духов тонка как никогда. Все вы знаете и слышали об ужасном чудовище, что живет в нашем лесу. Мы зовем его Лешим, у кого-то он утащил в глухую Чащу родных или близких, у кого-то – забрал рассудок, как у бедного безумного Старика. Но сегодня – все изменится. Сегодня мы ослабим его, выследим и убьем. Сегодня мы избавимся от гнета нечисти, живущей в этих лесах. Сегодня мы совершим богоугодное дело. Сегодня мы станем свободны! – Голос священника становился сначала все увереннее, но после уверенность стала сменяться фанатичностью, слепой, безумной верой.
- А сейчас, помолимся за души невинных агнцев, приведенных на заклание.
Воронье с криками взлетело, когда ритуальные ножи послушников одновременно вскинулись и опустились, перерезая нити жизней, едва только успевшие появиться. Горящие зеленым пламенем глаза, наблюдавшие за ритуалом, разочарованно отвернулись и скрылись в темноте глухой чащи.
Глава 2
Она бежала, бежала через лес, через бурелом. Вдаль от родной деревни. «Их видели вечером, уходящих в лес». Ветка больно хлестнула по щеке, оставив царапину. В лес. Они ушли в лес, маломальская, но зацепка, откуда их можно начать искать. Нога запинается о змеящийся над землей корень. Она падает, сильно ударившись бедром и содрав кожу. На белом ночном платье растекается алым кровь. Ей было плевать, что кто-то видел ее в подобном неглиже, если бы она спала голой – выбежала бы и голой. Они ушли в лес и не вернулись. Она должна была их найти, или хотя бы их останки. На шее болтался из стороны в сторону кулон. Кружочек из железа, с выбитым на нем крестом. Безделушка, но такой был и у отца, и у матери, и у братьев. Иногда ей чудилось, что ее окликают по имени знакомые голоса: «Черна!». Но то было лишь игрой маленького лесного духа, называемого Блуд. Черна бежала, спотыкалась, продолжала бежать и снова спотыкалась. Она не хотела верить, что осталась одна, совсем одна. Наконец – силы покинули ее, и, упав – она уже не смогла подняться. Утекающим, словно песок сквозь пальцы, сознанием она услышала странный разговор:
-Да пусть лежит, все равно этих…людей – пруд пруди, одного не хватятся.
-Ты не права, Он будет недоволен, Он говорил, что играть можно только с теми, кто несет вред, а она в одном исподнем по лесу бегает, какой тут вред?...
Чернота в глазах постепенно закрыла все, оставив из ощущений лишь звон в ушах. Черна потеряла сознание, не надеясь когда-либо уже прийти в себя. Спустя пару часов Боги, наконец, смилостивились над ней и привели ее в чувство, или же это была их очень жестокая шутка. Она сидела, оперевшись спиной на дерево, а перед ней на корточках сидел старик. Его тощее, покрытое морщинами лицо нависло прямо над ней. На нем была улыбка, которая как казалось, всегда украшает лица почтенных старцев и добродушных старушек, которые угощают на ярмарках детей сластями. Однако в его серых глазах была видна жестокость. В них плясали бесы, предвещая боль и ужас.
- Как тебя зовут, дитя? Мое имя – Отец Григорий. Что ты тут делаешь и как же ты сюда попала?
Следующий час прошел слишком быстро и как в тумане. Сильные руки послушников рывком подняли ее и потащили через всю деревню к старой заброшенной церкви, налево, к покосившемуся сараю, вниз по лестнице в подвал, вдоль голых каменных стен, в одну из массивных деревянных дверей, за которой была маленькая комната. Даже самый наивный человек, увидев, что в этой келье есть лишь мешок соломы в одном углу, да дыра в полу в другом – понял бы, что оказался в тюрьме.
В первый день Отец Григорий пришел и просто с ней разговаривал, выясняя кто она, и как оказалась на опушке. Черна охотно делилась, рассказывала, но тот не верил, лишь вздыхал и качал головой. Второй день начался с удара плетью, оставившему тонкий кровавый, вертикальный росчерк, проходящий через левый глаз девушки. Она плакала, умоляла остановиться, поверить ей. Ее не слушали, раздели догола и хлестали плетью, пока та не провалилась в беспамятство от боли. Ближайшую неделю она провела в спутанном, помутненном сознании, приходя в себя лишь на пару десятков минут в сутки, что бы поесть несъедобную кашу и пасть в спасительные объятия Морфея, унимавшие боль. На седьмой день ее увели в соседнюю с камерой дверь. Интерьер там был поразнообразнее: кресло с кожаными ремнями посреди комнаты, пара столиков на которых блестели молотки, ножи всех мастей, железные гвозди и прочие радости жизни пыточных дел мастера. Каждый инструмент был тщательно отполирован и разложен в строгом порядке, так монахи готовят священные реликвии перед богослужением.