Воздух, однако, не стал чище. Сладковато-медное зловоние, вырвавшееся вслед за ним из корчмы, повисло в нем тягучим, невидимым шлейфом. Оно смешивалось с влажным дыханием земли, с запахом прели и дымка, создавая странную, тревожную смесь — словно сама весна была отравлена в самом своем истоке. Он стоял несколько мгновений, вдыхая этот воздух полной грудью, с наслаждением, смакуя его сложный букет. Капли крови на его подбородке загустевали, превращаясь в темные, рубиновые сливы. Он не спешил их стирать.
Его взгляд, все тот же светлый и ненасытный, скользнул по деревне, но теперь в нем читалась не только хищная любознательность, но и некое знание, тяжелое и древнее. Он видел сквозь стены, сквозь сон, сквозь плоть. Видел, как в избах, еще не тронутых утренней суетой, люди ворочаются в последних, предрассветных снах, их души беззащитны и открыты, словно распахнутые окна. Он чувствовал тепло их тел, тихий шепот мыслей, похожий на жужжание пчел в улье, биение сердец — ровное, глухое, мерное. Это был гул спящей жизни, и он был для него как запах хлеба для голодного.
Но пиршество было окончено. Наказ Хозяина Леса висел в нем незримым, но непререкаемым ярмом. Он повернулся и двинулся дальше, к краю деревни, туда, где избы редели и дорога, совсем разбитая, уползала в чахлый, промерзший лесок, к одинокой избе Старика.
Шел он по-прежнему легко, но в его походке появилась новая, едва уловимая стремительность. Раскисшая грязь чавкала под его сапогами, но не цепляла их, и на поверхности оставались лишь те самые четкие, одинокие отпечатки, что медленно наполнялись мутной водой и розоватой от крови пеной.
Солнце, меж тем, набирало силу. Оно уже не робко золотило макушки сосен, а заливало весь мир холодным, влажным сиянием. Свет падал косыми, длинными лучами, пробиваясь сквозь сизую дымку, и в каждом луче танцевали мириады пылинок и капель влаги. Стены изб, темные, потрескавшиеся, оттаивали на глазах, и от них шел легкий, болезненный пар. С крыш, с длинных сосулек, повисших на карнизах, зазвенела, закапала первая капель. Звон ее был чистым, хрустальным, но в этом утреннем хоре ему слышались иные ноты — приглушенный храп из-за стен, сдавленный вздох, шепот ребенка.
Он проходил мимо покосившегося плетня, с которого свисали хрупкие, прозрачные гирлянды паутины, унизанные алмазными бусинами росы. На самой его макушке, насторожившись, сидел старый, слепой на один глаз кот. Он не шипел и не ворчал, как его сородичи у корчмы. Он сидел недвижимо, его единственный глаз, желтый и глубокий, как старая луна, был устремлен на Чужака. В том взгляде не было ни страха, ни злобы, а лишь бездонное, древнее знание, равное знанию самого пришельца. Они замерли на мгновение, два духа этого пограничья — один из дикого леса, другой из мира людей, но столь же старый и таинственный. Затем Чужак медленно, почти почтительно, склонил голову. И старый кот, в ответ, столь же медленно мигнул своим единственным оком. Беседа была окончена.
Дорога вела в горку, к последней избе, что стояла на отшибе, будто отторгнутая самой деревней. Она была старше других, почерневшая от времени и непогод, ее соломенная крыша просела посередине, будто под тяжестью лет. Окна, крошечные, словно щели, казались слепыми. Ни дыма из трубы, ни признаков жизни — лишь глухое, немое ожидание.
Именно сюда и лежал его путь. Именно этому порогу суждено было стать очередной гранью в долгой, извилистой тропе его существования. Он замедлил шаг, подходя. Его пальцы с длинными, стальными ногтями бессознательно сжались, словно чувствуя близость цели. Усмешка исчезла с его бледного лица, уступив место сосредоточенной, холодной серьезности. Пиру было место в корчме, но здесь, на пороге этой ветхой избы, начиналось нечто иное. Нечто, что пахло не кровью и хмелем, а пылью веков, засохшими травами и тишиной, которая была куда громче любого звона.
Он остановился в нескольких шагах от двери, вдыхая воздух, пытаясь уловить сквозь запахи весны и смерти иное — дыхание того, кто ждал его за этой темной древесиной. Мир вокруг замер в последний раз, затаившись перед тем, как распахнуться для новой, неведомой главы.
Дверь в старой, почерневшей избе отворилась прежде, чем он сделал последний шаг. Не скрипнула, не отворилась настежь, а просто отворилась на вершок, и в щели этой, темной, как провал в иное время, возник Старик. Он стоял, заслоняя собой внутренность избы, невысокий, сгорбленный, но в его позе была та же несгибаемая упругость, что и в старом, иссохшемся корне. Лицо его, изборожденное морщинами, похожими на высохшее русло ручья, было неподвижно. Лишь глаза, глубоко посаженные под нависшими седыми бровями, горели тихим, но неукротимым светом, подобным свету давно погасшей, но все еще теплой золы.