Чужак замер, наблюдая за ним с ненасытным любопытством. Он видел в нем не магическую преграду, а иную — плотскую, железную опору этого мира. И потому — столь же интересную, сколь и ненавистную.
Егорий, поравнявшись, на мгновение замедлил шаг. Его взгляд, темный и внимательный, скользнул по высокой, странной фигуре в рыжем тулупе, задержался на пламени неприкрытых волос, на бледном, скуластом лице. Незнакомец. Чужак. В этих краях, особенно в распутицу, такое не редкость. Но что-то было в этом не так. Не походка, не одежда — во взгляде. Слишком пристальный, слишком живой, впивающийся в тебя, будто буравчиком.
— Путь не близкий, — глухо, скорее констатируя, чем спрашивая, бросил Егорий, поправляя лямку вязанки на плече. В его голосе не было ни страха, ни вражды, лишь настороженность усталого человека, видящего потенциальную помеху на своем пути.
Чужак ответил беззвучной усмешкой, лишь уголки его тонких губ дрогнули.
— Пути бывают разными, кузнец. Одни — в лес по хворост. Другие — из леса. С вестью.
Егорий нахмурился. Слова незнакомца были просты, но отдавались каким-то двойным дном. И откуда тот знает, что он кузнец? По рукам? По осанке?
— Мало ли кто с какими вестями ходит, — отозвался он, уже готовый двинуться дальше. Дело у него было к Старику, а не к загадочным прохожим. — Наше дело сторона.
— Сторона… — протянул Чужак, и его голос стал тише, обволакивающим, словно туман. — Да, у каждого своя сторона. У кого-то — дом, печь, девица за печкой… А у кого-то — чаща, бурелом, зов в крови.
Сердце Егория сжалось. Не от страха, а от внезапного, острого предчувствия. Слово «девица» прозвучало как щелчок. Случайность? Но взгляд этого рыжего был направлен точно на избу Старика. Точен, как стрела.
— Много будешь знать, скоро состаришься, — отрезал Егорий, и в его голосе впервые прозвучала сталь, знакомая всем, кто хоть раз видел его за работой. — Проходи своей дорогой, чужак. Не засоряй людям душу пеньками да буреломом.
Он круто повернулся, демонстративно разрывая этот странный, тягучий разговор. Спина его, огромная и несгибаемая, была теперь броней и ответом. Он не признал в нем посланца Леса, не понял всей глубины угрозы. Он увидел лишь странного, возможно, опасного бродягу, несущего на себе дурной ветер. И этого было достаточно, чтобы насторожиться.
Чужак не стал удерживать его. Он видел, как напряглись плечи кузнеца, как сжались его кулаки. Семя тревоги было брошено. Оно будет прорастать медленно, но верно.
— Да, своей дорогой, — тихо, словно сам себе, произнес Чужак, глядя на удаляющуюся мощную фигуру. — А дороги, кузнец, имеют свойство сходиться. Особенно на краю.
Егорий уже сделал шаг к калитке, всем видом показывая, что разговор окончен, когда голос Чужака окликнул его снова. Негромкий, но на этот раз лишенный всякой бархатной мягкости. Звонкий и четкий, как удар льдинки о лед.
— Подожди, кузнец. Я вспомнил, с чем еще пришел.
Егорий обернулся, его терпение было на исходе. В руке он уже сжимал тяжелый скобель, подобранный у забора — на всякий случай.
— Ну? — бросил он отрывисто.
Чужак стоял неподвижно, его рыжие волосы казались пригашенными в сером свете, но глаза горели холодным, нечеловеческим любопытством.
— Со стаей не поссорился? — спросил он, и слова повисли в воздухе, странные и неуместные. — С серой, что по осени за селом бродила?
У Егория дрогнула бровь. Непрошеное воспоминание, острое, как заноза, вонзилось в сознание. Осень. Ночная тревога. Запах овечьего страха и волчьего мускуса. Защита своего, чужого, неважно — инстинкт. Занесенный молот. Короткий, хриплый вой. И потом — тишина, и желтые глаза, уставившиеся на него из-под елей, полные не злобы, а немого вопроса.
— Мало ли волков по лесу шастает, — буркнул он, отводя взгляд. — Дело житейское.
— Житейское, — согласился Чужак, и в его голосе снова зазвучала та же ядовитая усмешка. — Для тебя. Для них — нет. Ты ведь не просто отогнал, кузнец. Ты убил. Мать, щенков одних оставил. Та стая не забыла. И не простила.
Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание, как отраве.
— Они чуют тебя. По ветру. По следу. По железу, что ты носишь. Они знают твой запах, как запах смерти. И их горе стало злым, как острый кремень. Оно ждет.