— Ах, так… — прошипел он, и в его голосе зазвенела сталь, которую никто не ожидал услышать. — Вот оно что. Не просто забрать. А посеять раздор. Страх. Предложить гнусную сделку. Чтобы ты, кузнец, сам стал своим палачом и ее предателем. Чтобы сломался. Старая, как мир, уловка.
Он подошел к Егорию вплотную и уставился на него снизу вверх, но Егорию почудилось, что на него смотрит гора.
— И что же? Ты уже меришь, кузнец, сколько ее крови хватит, чтобы откупиться от своей совести и волчьих клыков?
Егорий затряс головой, отступая под натиском этого взгляда. Вся его богатырская мощь испарилась, оставив лишь смятение и стыд.
— Нет! Дедушка, да я бы сам… Я и думать о таком не могу! Это он… его слова, как жало, в душу впились!
— Слова! — Старик плюнул в сторону печки. — Слова лесного отродья! Они входят в уши, как черви, и точат разум! Он предложил тебе выбор между двумя смертями — твоей или ее — чтобы ты забыл, что есть третий путь!
Он повернулся к Черне, и взгляд его смягчился, стал пронзительно-печальным.
— Видишь, дитятко? Как он борется за тебя? Не клыками, не когтями. Он борется ядом. И первый удар он нанес не по мне, а по тому, кто сильнее всех за тебя держится. Потому что боится именно этой силы — силы человеческой верности.
Егорий стоял, сжимая кулаки так, что костяшки побелели, а в ушах у него все еще звенел ядовитый шепот Чужака и собственный стыд. Он ждал гнева, упреков, но вместо этого Старик, выдержав паузу, медленно покачал головой, и гнев в его глазах сменился глубокой, усталой печалью.
— Нет, кузнец, — тихо сказал он. — Не на той тропе мы стоим, чтобы идти у него на поводу. Он предложил тебе путь предательства, ибо не понимает иной правды. Но есть и другая дорога. Древняя. Честная.
Он подошел к столу и грузно опустился на лавку, его взгляд стал обращенным внутрь, к памяти, хранящей знания многих зим.
— Волк — не бес и не палач. Он — голод, он — злоба, он — обида. Но его можно утолить. Не кровью невинной, а покаянием и даром.
Егорий поднял на него взгляд, в котором читалась отчаянная надежда.
— Как, дедушка?
— Повиниться надо, — сказал Старик твердо. — Не перед ним, — он мотнул головой в сторону, где скрылся Чужак, — а перед Лесом. Перед самой стаей. Признать свою вину. Не оправдываться, не бравировать, а склонить голову и попросить прощения у той жизни, что ты пресек.
Черна, все еще бледная, но уже не испуганная, а заинтересованная, неслышно подошла ближе, прислушиваясь.
— Иди на то место, — продолжал Старик. — Туда, где это вышло. Возьми с собой дары. Не подачку, не откуп, а именно дары. Часть от своего труда, от своего стола. Хлеб, испеченный своими руками, — он кивнул на Черну, — чтобы показать, что ты из мира людей, что ты не хищник, а сосед. И мясо. Не падаль, а доброе, свежее мясо. Лучше всего — баранину. Отдай им лучшее, что у тебя есть, не жалея. Положи на пень, на камень. И скажи... скажи просто: «Прости меня. Живи. И меня пусти жить».
Он замолчал, дав своим словам проникнуть в самое сердце.
— Это не гарантия, — добавил он честно. — Дикая ярость не всегда слушает голос разума. Но стая, что помнит, — это стая, что понимает. Они учуют в твоем даре не страх, а уважение. И это изменит все. Одинокий волк, пожираемый обидой, — страшен. Но стая, ведомая законом, — это часть порядка. Ты признаешь их закон, их право на гнев — и они, возможно, признают твое право на жизнь.
Егорий слушал, и тяжесть на его плечах понемногу сменялась иной тяжестью — ответственностью. Это был трудный путь, путь смирения, но он был чист. В нем не было места подлости.
— Я... я испеку хлеб, — тихо, но четко сказала Черна. Ее голос был слабым, но в нем зазвучала решимость. — Самый лучший. На закваске, что ты, дедушка, хранишь.
Егорий посмотрел на нее, и в его глазах стояла бесконечная благодарность. Он кивнул.
— Мяса добуду. У Семена-овчара есть. Я ему в долг отработаю. Пойду. Сегодня же, до заката.
Старик одобрительно кивнул.
— Вот и хорошо. Вот и встали мы на свою тропу, а не на его. Он думает, что все решает сила и хитрость. А есть еще сила правды. Даже если это горькая правда твоей вины.
Он перевел взгляд на закопченное окошко, за которым день набирал силу.
— А теперь, дитятко, — сказал он Черне, — ставь опару. А ты, кузнец, иди к овчару. А нам свой обряд готовить. Не такой, как у них, кровавый. А наш, человеческий.
Тропа, ведущая к выгону, где стояла одинокая избушка овчара Семена, была нехоженой и кружной, в обход деревни. Егорий шел по ней не как обычно — мощной, уверенной походкой кузнеца, а крадучись, прижимаясь к стволам деревьев, к разлапистым елям, чьи ветви свисали до самой земли. Каждый звук заставлял его замирать: крик сороки, доносившийся со стороны деревни, воспринимался как сигнал тревоги; далекий лай собак — как погоня.