Воздух, напоенный запахом хвои и влажной земли, казался ему теперь враждебным, готовым выдать его присутствие. Он видел вдали дымки над крышами, слышал обрывки голосов, доносимые ветром, и каждый раз сердце его колотилось чаще, а рука непроизвольно тянулась к рукояти ножа за поясом. Он был волком на своей же земле, загнанным в угол несправедливой молвой и страхом тех, кого он когда-то считал соседями.
Избушка Семена стояла на отшибе. Отсюда доносилось блеяние овец и густой, терпкий запах овечьего помета и шерсти.
Егорий подошел не с калитки, а с задворков, пройдя через редкий кустарник. Он постучал не в дверь, а в стену, в одно знакомое, рыхлое бревно. Через мгновение дверь скрипнула, отворившись на узкую щель, и в ней показалось суровое, обветренное лицо Семена. Глаза овчара, привыкшие к далям и постоянной опасности от лесных зверей, сузились, узнав Егория.
— Ты что же это, кузнец, как тать, по задворкам пробираешься? — просипел Семен, озираясь.
— В деревне меня ищут, Семеныч, — тихо и быстро ответил Егорий, так и оставшись стоять в тени кустов. — Нельзя, чтобы видели.
Семен молча кивнул. Деревенские страсти его мало интересовали, но он знал, что Егорий — свой, отчаянный, да и Старика уважал.
— Чего надо? — спросил он коротко.
— Мяса, Семеныч. Баранины. Не обрезков, а хороший кусок. Мне… в лес нужно. В долг возьму. Отработаю, чем скажешь. Починить что, инструмент сковать…
Семен изучающе посмотрел на него. Просьба была странной. Мясо — в лес. Но в лице Егория он видел не блажь, а суровую, почти отчаянную необходимость.
— На подношение? — уточнил он, и в его глазах мелькнуло понимание. Овчар, как никто другой, знал законы леса и необходимость иногда договариваться с его хозяевами.
Егорий лишь кивнул, не вдаваясь в подробности.
Семен помолчал, потом махнул головой внутрь.
— Жди тут.
Дверь закрылась. Егорий остался стоять в кустах, прислушиваясь к каждому шороху. Казалось, прошла вечность, наполненная лишь блеянием овец и стуком собственного сердца. Наконец дверь снова скрипнула. Семен высунул руку, держащую большой, туго перевязанный сверток из грубой холстины. От него пахло свежим мясом и кровью.
— Бери. С косточкой. Чтобы дух был. За работу… потом разберемся.
Егорий взял тяжелый сверток. Благодарность застряла у него в горле комом. Он лишь кивнул, встретившись взглядом со старым овчаром. В этом молчаливом обмене было больше понимания, чем в десятках слов.
— Держись, кузнец, — вдруг сказал Семен, и его голос прозвучал неожиданно мягко. — Лес все понимает. Если с чистым сердцем.
Не дожидаясь ответа, он затворил дверь. Щелкнула задвижка.
Егорий, прижимая драгоценную ношу к груди, отступил обратно в чащу и бесшумно растворился среди деревьев, как призрак. Он сделал первый шаг по пути искупления. Теперь ему предстояло самое трудное — дойти до места своей старой вины и вымолить прощение у тех, чей язык — клыки, а закон — злоба.
Благодарю за прочтение!
Пишите в комментариях ваши мысли по поводу книги и главы, все прочитаю и отвечу.
Так же ставьте звезды, добавляйте в библиотеки, следующая глава выйдет 20-го октября, не пропустите!
Глава 5.2
Тропа, что вилась к старой волчьей гривке, была не из тех, что протаптывают ноги. Она была памятью, шрамом на теле леса, проступающим лишь для тех, кому идти по ней в последний раз. Егорий шел по ней теперь, и каждый шаг отдавался в нем глухим ударом, словно молот по наковальне его собственной судьбы.
Сумрак под сенью елей был густым и немым. Солнечные лучи, редкие и жидкие, пробивались сквозь хвойную хмарь косыми, пыльными столбами, в которых кружились мошки. Воздух, еще недавно звонкий от птичьего гомона, здесь затихал, становился вязким и тяжелым, словно выдох самой земли. Лес затаился, выжидая. Давление этой всеобщей, настороженной тишины было почти осязаемым, оно давило на виски, заставляя сердце биться глухо и тревожно.
Вязанка с дарами — душистый, еще теплый каравай, завернутый в чистую тряпицу, и тяжелый, пропитанный солоноватым запахом крови сверток с бараниной — тянула его плечо вниз, к земле. Но тяжелее была ноша невидимая — груз вины, что он нес в себе. Он вспоминал то осеннее утро. Туман, хруст первого льда под ногами, недавно упавший ясень и… ее. Серая тень, возникшая из предрассветной мглы. Не нападение, нет. Стояла, смотрела. Желтые глаза, полные не злобы, а некоего древнего знания. И его молот, занесенный в порыве слепого, человеческого гнева. Короткий, костяной хруст. Тишина. И потом — тот самый, пронзительный вой, ушедший вглубь чащи, подхваченный другими голосами. Вой, который он слышал в своих снах весь прошлый год.