Теперь он возвращался. Без молота. Без железа. С пустыми руками, полными даров. Он шел, и ему казалось, что из-за каждого дерева, из каждой темной пади на него смотрят десятки незримых глаз. Чувство было таким острым, что по спине бегали мурашки, а ладони, несмотря на прохладу, стали влажными. Он был здесь не хозяином, не защитником. Он был просителем. И лес принимал его в этом новом, унизительном и необходимом качестве.
Он шел все глубже, и следы зверей на размокшей земле становились чаще и четче. Вот промелькнул заячий след, вот аккуратная цепочка лисьих лап, а вот — широкий, увёртливый отпечаток, от которого кровь стыла в жилах. Волчий. След был свежим, вдавленным в черную, влажную землю. Рядом — еще один, поменьше. И еще.
Воздух изменился. В нем, сквозь хвою и прель, проступил новый, острый, звериный дух — мускусный, теплый, пахнущий дичью и дикой свободой. Это был запах стаи. Запах дома. Их дома.
И вот, наконец, он вышел на край небольшого, поросшего мхом оврага. То самое место. Упавшее, подгнившее дерево, у которого все и произошло, все так же лежало, как немой свидетель. Земля вокруг него казалась вытоптанной. Егорий остановился, переводя дух. Тишина вокруг была оглушительной. Даже ветер в вершинах сосен затих, затаив дыхание вместе со всем лесом.
Он медленно, с почтительным усилием, опустил свою ношу на землю. Развернул холстину. Рука дрогнула, когда он выкладывал на плоский, поросший лишайником камень темно-коричневый, душистый каравай, а рядом — большой, кроваво-красный кусок баранины с белой костью посередине. Простой, но щедрый дар от мира людей миру зверей.
Потом он выпрямился. Глубоко вздохнул, наполняя легкие этим звериным воздухом, и склонил голову. Не перед кем-то конкретным, а перед самой чащей, перед незримым судом.
— Пришел… — начал он, и голос его, привыкший командовать и ковать, звучал хрипло и несмело. — Вину свою признаю. Жизнь твою, серая мать, отнял по глупости своей, по слепоте. Не за добычу, не за шкуру… а так, с перепугу. Грех на мне тяжкий.
Он замолк, слушая свое эхо, растекающееся в тишине.
— Не оправдываюсь. Несу вам дары. От хлеба моего, от стола моего. От чистого сердца. Не за страх, за совесть. Простите… — голос его сорвался на шепот, но шепот этот был слышен в самой сердцевине лесной тишины. — Живите. И меня… пустите жить.
Он закончил и замер, не поднимая головы, ожидая ответа. Секунды тянулись, как часы. Казалось, лес застыл в немом ожидании. И тогда, из густых зарослей папоротника на противоположном склоне оврага, послышался тихий, сухой шелест.
Егорий медленно поднял взгляд.
Из тени, бесшумной, как сгусток серого дыма, вышел волк. Огромный, костистый, с проседью на морде и с умными, старыми глазами, в которых горел холодный, оценивающий свет. Он был вожак. Он стоял, не двигаясь, его взгляд был устремлен не на дары, а прямо на Егория, словно видя насквозь, до самой его смятенной, полной страха и надежды души.
За ним, одна за другой, из чащи стали появляться другие тени. Молодые, злые, с оскаленными зубами. Они окружали поляну, не приближаясь, но закрывая все пути к отступлению. Их желтые глаза сверкали в полумгле, как десятки крошечных, безжалостных фонариков.
Ответ Леса не был словом. Он был этим молчаливым, неотвратимым присутствием. Суд начался.
Тишина, последовавшая за его словами, была не просто отсутствием звука. Она была живой, плотной, мыслящей субстанцией, в которой витал дух старой волчицы и пульсировала коллективная воля стаи. Егорий стоял, склонив голову, и чувствовал на себе тяжесть десятков взглядов. Они обжигали его кожу, как раскаленные иголки, впивались в него, выстукивая правду, скрытую под слоем страха и раскаяния.
Вожак, не отрывая своего пронзительного взгляда, сделал первый шаг. Не рывком, не угрозой, а медленным, величавым движением полновластного хозяина, приближающегося к незваному, но интересному гостю. Его лапы бесшумно ступали по мшистому ковру, каждый мускул был под контролем. Он обошел камень с дарами, не удостоив его пока взглядом, и остановился в двух шагах от Егория. Запах зверя — дикий, терпкий, неумолимый — ударил в ноздри, и все внутри кузнеца сжалось в ледяной ком.
Мгновение показалось вечностью. Серый владыка леса изучал его. Не как добычу, а как явление. Он видел напряженные мышцы, дрожь в руках, слышал громкий стук сердца, но видел и опущенную голову, и открытую, беззащитную шею — жест покорности, понятный любому зверю.