Отец Григорий стоял перед одним из столов, поднимая и вертя в руках то молоток, то щипцы. Его мозолистые руки с легкостью и привычными движениями поднимали инструменты, примерялись к ним. Он выбирал. В деревянном кресле сидела Черна, ее привязали к нему кожаными ремнями. На левом глазу была грязная повязка, пропитавшаяся сукровицей и желтевшая гноем. Правый ее глаз, изумрудно-зеленый, смотрел отсутствующим взглядом куда-то сквозь палача, из рук вон плохо пытавшегося казаться добрым дедушкой.
-Опять будешь молчать? Или снова расскажешь небылицу про родителей и братьев, исчезнувших в одночасье?
Его руки остановились на кузнечных щипцах, инструмент не внушительный, однако обладающий достаточной силой, что бы ломать кости.
-На каком пальце мы вчера остановились? Не напомнишь? А то что-то дедушка совсем старый стал, все из головы вылетает.
Черна в ответ лишь промолчала. Старик ухмыльнулся, приблизился к ней, со щипцами в руках.
-Последний шанс, девочка. Кто ты и как оказалась около нашей деревни? Как ты прошла сквозь чащу? Какая нечисть тебя провела?
Молчание в ответ. Священник вздохнул и взялся щипцами за мизинец девушки. Послышался тихий, мерзкий хруст ломающихся костей. Черна вскрикнула. Боль обжигала, заполняя сознание девушки. Инструмент отпустил нежную плоть с ужасным чавканьем, оставляя палец изогнутым под неестественным углом.
-Это был Леший?
Удар под дых заставил Черну широко раскрыть рот, жадно глотая воздух, которого резко стало не хватать.
-Не знаю…я….твоего лешего…
Каждое слово давалось с трудом, словно не хотело выбираться из горла. Григорий резко замер, словно прислушивался. Звук, который он услышал – можно услышать в лесу, когда в ночной тишине падает ветка. Однако услышать что-то подобное в подземелье…Размышления священника прервал ветер, принесший запах прелых листьев и влажного мха.
-Что же…дам тебе время подумать, я вернусь через час, и ты ответишь на мои вопросы, иначе…
Он не договорил, резко развернулся на каблуках и вышел из камеры. Черна облегченно выдохнула. Наконец-то она не потеряла сознание от боли, хотя все еще впереди. Дверь снова отворилась, но зашел уже совершенно другой человек: он был одет в плащ, полностью скрывающим его фигуру. Повернулся к Черне мужчина с волосами цвета соли с перцем, крепко сложенный.
-Жива еще? Меня Егорием звать, у нас мало времени.
Мужчина осторожно выглянул за дверь, дабы убедиться, что в коридоре пусто, после чего торопливо подошел к Черне, вытаскивая большой, кривой охотничий нож. Нельзя сказать, что девушка не испугалась, страх был, но его было мало. Она словно стала свидетельницей собственной жизни, страх, некогда огромный огненный дракон, сжался до размеров едва тлеющей ящерицы, ползающей, где то в подсознании. Эмоция острая как лезвие и при этом безразличная как ветер, то ли апатия, то ли вызов судьбе. Черна ничего не ответила, пока клинок разрезал веревки, что сковывали ее тело, связывая его с деревянным старым стулом. Она молчала, пока Егорий ее поднимал, нес через подвал и зал церкви.
Удивляло, куда делись все послушники, которые всегда ходили за Григорием, словно утята за мамой-уткой. Ответ на этот немой вопрос вскрылся сам собой, как только они покинули церковь через маленькую неприметную дверь, немного сбоку от главных дверей. Перед церковью, лицом к деревне стояли послушники во главе с Григорием. Между ними и деревенскими стояло несколько гигантских костров, от которых уже начинал струиться в небо сизый дым. Егорий оскалился, слегка дернувшись в сторону церковников, но быстро взял себя в руки и словно тать с добычей стал уходить в сторону леса.
Между лесом и деревней проходила широкая просека, с бурной, студеной рекой у самой границы деревьев. Прямо на берегу стоял одинокий покосившийся домишка. Егорий нес Черну именно туда. К редкому забору, увешанному подковами и черепами домашнего скота, к обители старика, прозванного деревенскими безумным. Егорий подал голос первым.