Они шли молча. Тропа, которой не было, сама возникала под ногами Лешего. Воздух был густым и тихим, полным запахов ночного леса, но теперь он казался Черне тяжелым, как свинец, насыщенным вековой болью.
— Скажи… — начала она, наконец нарушая тишину, голос ее дрожал, но она старалась его выровнять. — А каким был лес… триста лет назад? Когда ты только стал его хозяином?Лицо лешего, обычно выражающее лишь насмешку или властность, на миг стало отрешенным.
— Триста лет… — он произнес это так, будто перебирал в уме пыльные свитки. — Тогда сосны были моложе, а болота — глубже. Люди боялись темноты сильнее. А я… я был глупее.
— Но… ты же не родился среди мхов? — настаивала она, слегка касаясь его руки. — Я слышала… будто у Хозяина Леса была другая жизнь. Человеческая.
Он замер, и ветер в вершинах деревьев стих, затаив дыхание.
— Человеческая жизнь коротка, как вспышка молнии, — его голос стал низким и глухим, словно гул из-под земли. — Она оставляет лишь пепел. Зачем тебе этот пепел?
— Чтобы понять того, с кем, возможно, свяжу жизнь, — ответила она, глядя прямо перед собой, на таящую впереди опушку.
Он рассмеялся — сухо и горько.
— Ты хочешь понять того, кого предали? Кого продали, как последнюю овцу, на заклание? Того, кого собственный отец привел на порог моего царства и обменял на горсть серебра и обещание вечной жизни? Не вечной юности, нет! Вечной, дряхлой, немощной жизни, продленной ценой крови собственного сына!
Он говорил теперь с надрывом, и лес вокруг вторил ему скрипом ветвей, будто стонал от воспоминаний.
— Его звали Демьян, — имя сорвалось с его губ, обжигая воздух ненавистью. — И он получил свое. Он до сих пор ходит по этой земле, немощный, слепой, ничего не забывший и ничего не искупивший. И это — его настоящая плата. Не жизнь, а наказание.
Черна замолчала, пораженная яростью, клокотавшей в нем. Они уже выходили на опушку. И тут ее сердце упало.
На самом краю, у первого частокола, опираясь на посох, стоял Старик. Он был неподвижен, как старый дуб, и казалось, ждал их.
Леший замер на месте. Вся его могущественная стать напряглась, будто перед битвой. Воздух вокруг него затрепетал, загустел, запахло грозой и гниющим дубом.
— Ты? — его голос прозвучал как скрежет камней, низкий и полный чистой, не скрываемой более злобы. — Как ты смеешь являться сюда? Как смеешь дышать одним воздухом со мной, старый греховодник?
Он сделал шаг вперед, и земля под его ногами почернела, трава вокруг завяла мгновенно. Черна отпрянула в ужасе.
Но Старик не дрогнул. Он поднял свое слепое лицо навстречу ярости Лешего, и голос его прозвучал тихо, но с той невозмутимой силой, что кроется в глубинах земли.
— Так ли встречают родного отца, Огнедар?
Имя повисло в воздухе, яркое и жгучее, как вспышка пламени. Имя, которого никто не произносил триста лет. Имя того мальчишки, что когда-то верил отцу и пошел с ним в лес за ягодами и не вернулся.
Леший — Огнедар — отшатнулся, словно от пощечины. Его гневное величие на миг дрогнуло, сменившись raw, детской болью.
— Молчи! — прошипел он. — Ты потерял право называть это имя! Ты потерял право называть меня сыном в ту ночь, когда променял меня на вечность в этом немощном теле! Я — Хозяин Леса! Я — сила и ужас этих мест! Я —…
— Ты — мой мальчик, — перебил его Старик, и в его голосе не было ни страха, ни оправданий. Лишь бесконечная, выстраданная за триста лет тяжесть. — Мой мальчик, которого я испугался и продал. И мое наказание — помнить об этом каждый миг этой вечной жизни. Видеть твой гнев в каждой грозе, слышать твой плач в ветре. И знать, что ты там, в лесу, и что путь к тебе для меня заказан.
Леший стоял, сжав кулаки. Из его глаз, похожих на болотные огни, катились слезы, которые, падая на землю, превращались в черных, ядовитых жуков и тут же разбегались.
— Уходи, — выдохнул он, и в его голосе уже не было мощи, лишь бесконечная усталость и боль. — Уходи, Демьян. И не приходи больше. Наша встреча окончена. Навсегда.
Он резко развернулся, его плащ из мха и теней взметнулся, и он шагнул в чащу. Деревья сомкнулись за ним, как врата. На опушке воцарилась тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Черны и тяжелым, ровным дыханием Старика.
Слепой старик повернулся к ней, его лицо было мокрым от слез, которые он, казалось, даже не замечал.
— Идем домой, дитятко, — сказал он просто. — Идем домой.