Сегодня на нем не было ни регалий, ни боевой раскрасы из бликов росы и полос коры. Простой, хоть и диковинного, нечеловеческого покроя, кафтан из темно-зеленого сукна, цвета спящего в тени мха. Ткань была грубой, но от нее веяло не бедностью, а древней силой, словно она была соткана из самых крепких лесных волокон. Кафтан был подпоясан не серебряной нитью, а простым ремнем из мягкой лосиной кожи, пахнущей дымом и хвойной смолой. Даже волосы его, цвета бурого мха, обычно развевавшиеся диким ореолом, были теперь аккуратно откинуты со лба, открывая высокий, странно юный для его древнего, испещренного памятью тысячелетий лица, лоб. Эта тщательная, почти человеческая опрятность оборачивалась самой пронзительной дерзостью — будто он, сбросив маску власти, предлагал взглянуть на саму свою суть.
И он смотрел. Не на нее, Черну, застывшую у окна. Его взгляд, цвета старого золота и лесной проталин, был поглощен избушкой. Он скользил по почерневшим от времени бревнам, в которых, казалось, искал отзвуки собственного смеха, по закопченной трубе, помнившей дым очага, у которого он грел свои озябшие руки-веточки, по скрипучей двери, на косяке которой когда-то топором была вырублена зарубка его детского роста. Взгляд его был задумчивым, отстраненным и бесконечно печальным. Он разглядывал не жилище, а плоть своего прошлого, полустертую картину собственной человеческой жизни, вспоминая не только каждую трещинку на краске, но и ту маленькую руку, что когда-то прикасалась к этим бревнам, еще пахнущим свежей сосной, и того человека, чья рука, сильная и надежная, лежала тогда на его плече.
И в этой новой, обманчивой простоте таилась не буря, а тихая гроза памяти, и именно это заставило Черну замереть не только от страха. Ее взгляд, прежде бежавший от него в ужасе, теперь зацепился и медленно пополз по его фигуре, с невольным, осторожным любопытством.
На пиру он был ослепителен и ужасен, как лесной пожар — от него исходила такая мощь, что смотреть было больно. Теперь же, когда эта мощь была приглушена, словно убранная в ножны, она разглядела иное. Стройность его стана в простом кафтане, подчеркнутого ремнем, широкие плечи, несущие память о тяжести крон, и гибкая сила в его неподвижной позе. Лицо, лишенное надменной усмешки, казалось высеченным из старого, полированного дождями и ветрами дерева — резкое, с высокими скулами и твердым подбородком, но в его чертах читалась не звериная дикость, а странная, завораживающая гармония, как в узорах мороза на стекле или в переплетении корней векового дуба.
И странная мысль, робкая и несвоевременная, шевельнулась в ее смятенной душе: «А он… по-своему, хорош». Не по-человечески, нет. Его красота была красотой глухого оврага, заросшего папоротником, или одинокого утеса на речном изгибе — древней, дикой и безразличной к взгляду постороннего. Но в ней была своя, неоспоримая правда.
Она вспомнила его на пиру — наглого, чувствующего свою власть, и ее собственный отказ, спрятанный за невозможным, неисполнимым условием. Тогда он казался ей неодолимой силой, стихией, которую можно лишь опасаться. Теперь же, видя его тихим у ворот своего же прошлого, она с удивлением понимала: он не просто страшен. Он — сложен. И в этой сложности, в этой внезапно проступившей уязвимости, заключалась опасность куда более тонкая и притягательная, чем грубая сила. От этого осознания по спине пробежал не холодок страха, а иная дрожь — тревожное, щемящее любопытство, от которого сердце забилось чаще, но уже по иному поводу.
Потом его глаза медленно скользнули к окну и встретились с ее взглядом. В них не было ни привычной насмешки, ни голодного блеска, ни ярости последней встречи. Лишь глубокая, бездонная тишина, в которой тонули столетия.
Он не стал перелезать через забор, не растворился в воздухе у крыльца. Леший, Хозяин всего Леса, подошел к калитке, откинул щеколду — деревянная планка поддалась беззвучно, будто и не была заперта, — и вошел во двор. Шаги его по утоптанной земле были бесшумными, тяжелые сапоги из медвежьей шкуры не оставляли следов. Он шел не к двери, а к старой яблоне, что росла посреди двора, кривая и корявая, но упрямо выпускавшая каждую весну несколько бледно-розовых бутонов.