Черна, не в силах пошевелиться, наблюдала, как он поднес к стволу ладонь, коснулся шершавой коры, провел пальцами по неглубокой трещине. Движение это было до боли человеческим, жестом узнавания, прикосновением к чему-то дорогому и давно забытому. Казалось, он что-то шептал дереву, и ветви яблони чуть содрогнулись, шелестя сухими прошлогодними листьями.
Только тогда он повернулся и направился к крыльцу. Он не постучал. Дверь сама отворилась перед ним, впуская в избу запах леса — но не грозовой мощи, а тихого, вечернего: влажного мха, грибной сырости и той самой черемухи.
Черна стояла посреди горницы, все еще сжимая в онемевших пальцах комок теста. Она чувствовала, как кровь отливает от лица, а ноги становятся ватными.
Леший остановился на пороге, заполняя собой все пространство. Он был не так огромен, как в своих чертогах, но его присутствие ощущалось каждой пылинкой в воздухе, каждым волокном дерева в стенах. Он стоял молча, и странное, почти недоуменное выражение застыло на его лице. Он медленно поднял руку и посмотрел на ладонь, затем на порог, через который только что переступил.
— Я вошел, — произнес он тихо, и в его голосе прозвучало неподдельное изумление. — Без усилия. Без отпора. Мои слуги, мои духи… им бы и шагу не ступить на эту землю без твоего… без разрешения. А я… я просто вошел.
В этот момент из своей коморки, бесшумно, как призрак, вышел Старик. Он стоял, опираясь на посох, его слепые глаза были направлены в сторону голоса Лешего. Лицо старика было суровым, но в его складках таилась невысказанная мука.
— С каких это пор, — голос Старика прозвучал глухо, но ясно, — сыну надо спрашивать разрешения, чтобы войти в отчий дом?
Слова повисли в воздухе, тяжелые и острые, как обломки камня. Леший вздрогнул, будто от удара плетью. Все его тело напряглось, а в болотных глазах вспыхнула знакомая, яростная молния, готовая испепелить все вокруг. Но через мгновение гнев отступил, сменившись чем-то более сложным и горьким. Он снова посмотрел на свои руки, на порог, будто впервые видя их.
— Отчий дом… — он произнес эти слова медленно, с неловкостью, с которой обращаются с забытым, но родным языком. — Я думал… что эта связь порвана. Что защита, что ты поставил, отбрасывает и меня, как одну из моих же тварей.
— Защита ставилась от зла, приходящего извне, — ответил Старик, не меняя позы. — Не от того, что ушло изнутри. Дом… он помнит тебя. Бревна помнят. Земля помнит. Они не забыли того мальчика. Значит, и я не имею права ставить ему преграды.
Леший стоял, впитывая эти слова. Казалось, он заново учился дышать этим воздухом, заново ощущал тяжесть собственного тела под этой кровлей. Он сделал несколько неуверенных шагов вглубь горницы, его взгляд скользнул по лавкам, по образам в углу, по потускневшей медной посуде на полке. Казалось, он впитывал в себя атмосферу этого жилища, эту смесь запахов старого дерева, печного дыма, сушеных трав и простой человеческой жизни.
— Здесь ничего не изменилось, — произнес он наконец, и в его голосе снова появилась та задумчивая нота. — Тот же скрип половиц у печи. Тот же запах… лечебных трав и гречневой крупы.
Он подошел к столу и коснулся кончиками пальцев края грубой домотканой скатерти. Паутина тончайшей пыли, невидимая глазу, дрогнула под его прикосновением.
— Я сидел здесь, — прошептал он, и в его глазах на миг вспыхнуло что-то теплое и хрупкое, словно отблеск далекого очага. — Маленький. На этой самой лавке. И грел руки о ту печь. А на столе стоял дымящийся горшок с пареной репой.
Он обернулся к Старику, но тот уже не стоял на прежнем месте. Слепой старик, не произнеся больше ни слова, так же бесшумно скрылся в сенях, оставив их одних. Дверь в его горницу была прикрыта. Леший замер, прислушиваясь к тишине, которая теперь была полна новыми смыслами.
— Где? — спросил Леший тихо, поворачивая голову в сторону ушедшего Старика, и в его голосе не было прежней ярости, лишь сложная гамма чувств, в которой удивление смешивалось с досадой и смутным пониманием.
Черна кивнула, потом, спохватившись, что он, возможно, не видит этого жеста, прошептала:
— В своей горнице. Читает.
Леший усмехнулся — сухо, беззвучно.
— Все читает. Ищет ответ. А ответ… он не в книгах, девочка. Он здесь. — Он прижал ладонь к своей груди. — И здесь. — Он указал пальцем на собственную голову. — И выковать его нельзя, как нельзя выковать прощение.