Он снова посмотрел на Черну, и взгляд его стал пристальнее, изучающее.
— А ты? Ты все еще боишься? Все еще хочешь убежать?
Черна молчала, подбирая слова. Страх никуда не делся, он сидел внутри холодным комом. Но сейчас его перекрывало что-то иное — острое, щемящее чувство жалости.
— Я не знаю, чего я хочу, — ответила она честно, опуская глаза. — Но я… я слушаю.
Леший долго смотрел на нее, будто взвешивая что-то. Потом медленно поднялся с лавки. Казалось, с него спал тот миг слабости, и он снова стал Владыкой, но Владыкой, несущим свою власть как тяжелое, но привычное бремя.
— Это много, — сказал он на прощание. — Иногда слушать — больше, чем говорить.
Он направился к двери, но на пороге обернулся, его взгляд снова скользнул по горнице, задерживаясь на притворенной двери в сени.
— Я... вернусь. Не за ответом. Не за решением. Просто... — он запнулся, подбирая человеческое слово, давно вышедшее из его обихода. — Просто так.
Слова повисли в воздухе, наполненные странной, непривычной для него уязвимостью. Он не уходил, стоя на пороге, будто завороженный той невидимой нитью, что снова связала его с этим местом. Его взгляд блуждал по знакомым контурам избы, цеплялся за луч пыли, танцующий в последнем солнечном свете, пробивающемся сквозь окно, за тень от глиняного горшка на полке.
— Он всегда прятался в книги, — тихо произнес Леший, и в его голосе не было насмешки, лишь горькое понимание. — Когда боялся. Когда не знал, что сказать. Мать... мать всегда вытаскивала его во двор. Говорила, что земля умнее любых книг. Так он мне говорил. Она умерла незадолго после моего рождения.
Он сделал шаг назад, внутрь горницы, и тяжело вздохнул. Воздух вокруг него снова сгустился, но теперь не от мощи, а от тяжести воспоминаний.
— Я не уйду, — сказал он вдруг, обращаясь больше к самому себе, чем к Черне. — Еще нет. Эта крыша... эти стены... Они жгут. Но жгут так, что не хочется тушить огонь.
Его рука снова потянулась к скатерти, и он провел по грубой ткани пальцами, будто читая невидимые письмена прошлого. Казалось, он впитывал в себя каждый звук, каждый запах, каждую крупицу этого давно утерянного мира, пытаясь задержаться в нем еще на мгновение, еще на одно, оттягивая неизбежный уход в свой темный, бесконечный лес.
Черна, видя его нерешительность, эту странную борьбу между желанием остаться и привычной тягой к уединению власти, сделала робкий шаг вперед.
— Коли уж ты здесь... — голос ее прозвучал тихо, но четко, нарушая завороженную тишину. — Не поможешь ли? Весна... пора на огороде кой-какое дело справлять. Землю у яблони вскопать, старые корни выбрать... — Она смотрела на него, не смея дышать, предлагая ему не просто занятие, а якорь, простую человеческую причину задержаться подольше.
Леший медленно повернул к ней голову. В его глазах мелькнуло что-то неуловимое — то ли удивление, то ли тень былой насмешки, но она тут же растаяла, уступив место тому же тихому, почти детскому любопытству.
— Землю? — переспросил он, и в его голосе прозвучало неподдельное изумление, будто она предложила ему повернуть вспять реки. — Копать?
— А как же? — Черна, ободренная тем, что он не отверг предложение, сделала еще шаг к сеням, где стояла простая заступка. — Она же живая. Ей дышать надо. Помочь расти. Той самой яблоне... — она кивнула в сторону двора.
Он посмотрел на свои руки — могучие, способные с корнем вырвать столетний дуб, сложить каменную гряду одним движением мысли. А теперь ему предлагали вложить в них грубый деревянный черенок и вонзить железо в мягкую, податливую землю. Это было так примитивно, так... человечно.
Медленно, будто сквозь сопротивление невидимой среды, он кивнул.
— Покажи, — сказал он просто.
Они вышли во двор, и в этот самый миг скрипнула дверь в закуток Старика. Он стоял на пороге, не выходя, сливаясь с тенями сеней. Его слепые глаза были широко открыты, лицо — каменной маской, но каждое его сухое, жилистое дерево посоха было напряжено до предела. Он не произнес ни звука, лишь стоял и слушал.
Черна подвела Лешего к яблоне и протянула ему заступ. Он взял ее неловко, пальцы непривычно обхватили гладкий от времени черенок. Он посмотрел на землю у корней, будто видя ее впервые — не как часть своего владения, а как почву, требующую ухода.
— Вот здесь, — Черна указала на небольшой участок, сама не веря, что командует Хозяином Леса. — Нужно перекопать, но осторожно, чтобы корни не задеть.
Леший наклонился. Его движение было по-прежнему исполнено дикой грации, но в нем появилась какая-то новая, сосредоточенная осторожность. Он вонзил железо в землю. Лезвие вошло беззвучно, погружаясь глубоко, будто в масло. Он приподнял пласт, и от него пахнуло холодной, свежей влагой и чем-то древним, дремучим.