— Она помнит, — прошептал он, разминая комок земли в пальцах. Он не смотрел на Черну, говоря словно в забытьи. — Помнит дожди, что лил я. Помнит морозы, что насылал. Помнит... тот день, когда ее посадили.
Он выпрямился и снова вонзил заступ. Работа спорилась в его руках с неестественной, почти пугающей скоростью. Земля сама словно поддавалась ему, повинуясь древнему приказу. Но он не спешил, тщательно разбивая комья, выбирая старые, омертвевшие корешки, и его лицо в лучах заходящего солнца было сосредоточено и странно умиротворено.
А из темноты сеней за ними, недвижный и безмолвный, наблюдал Старик. Он слышал каждый шорох земли, каждый вздох, и в его каменном, непроницаемом лице, в уголках слепых глаз, дрожала единственная, невысказанная слеза.
Но был и другой наблюдатель, незримый для них, скрытый в густых сумерках на опушке. Из-за ствола столетней сосны, сливаясь с бархатом теней, за ними пристально следили два узких, фосфоресцирующих глаза. Баюн. Его рыжая шкура была напряжена, каждый мускул застыл в немом изумлении и нарастающем, кислом раздражении.
Он видел, как его господин, Владыка Леса, чья воля двигала дремучими чащами и перед кем трепетала вся лесная нечисть, сейчас стоял на колене, вонзая в грязь грубое железо. Он видел, как те самые руки, что могли сплетать чары из лунного света и тумана, счищали с лезвия налипшую землю. И самое невыносимое — он видел то странное, непривычное выражение на лице Лешего. Не властность, не гнев, не скучающее высокомерие, а ту самую человеческую слабость, ту простодушную поглощенность простым делом, которую Баюн презирал больше всего на свете.
Возвращается, — пронеслось в его хитрой, ядовитой голове. К ним. К этой пыли, к этому тлену. Начинает забывать, кто он есть.
Тонкие усы Баюна дрогнули, обнажив на миг белоснежный, до боли острый клык. В его зеленых глазах плясали злые искорки, но в них не было паники. Была холодная, выверенная уверность. План уже созрел в его голове, отточенный и безжалостный, как лезвие. Ловушка была готова, невидимая и смертельная, как паутина, сплетенная в час перед рассветом. Но бросаться вперед сейчас было бы глупостью, детским порывом. Семя должно было упасть в подготовленную почву, а для этого нужен был миг слабости, трещина в броне господина, которую он так усердно пытался залатать этим жалким копанием в грязи.
Он видел, как Черна что-то тихо говорит Лешему, и тот, кивнув, откладывает заступ и проводит ладонью по стволу яблони, словно гладит живого зверя. Этот жест, полный не свойственной Лешему нежности, заставил Баюна чуть слышно зашипеть, но он не двинулся с места. Нетерпение было роскошью, которую он не мог себе позволить. Он знал каждую карту в этой игре и был готов ждать своего хода.
Он видел, как Старик в сенях, наконец, делает неуверенный шаг вперед, останавливаясь на краю света, падающего из горницы, и его старая рука сжимает косяк двери так, что пальцы белеют.
Два старых врага, отец и слуга, не видя друг друга, наблюдали за одним и тем же — за тихим, невозможным чудом на дворе. Но если для одного это чудо было мучительной надеждой, для другого оно становилось лишь подтверждением правильности его замысла и отсчетом времени до начала его исполнения.
Баюн, не сводя горящих глаз с фигуры господина, попятился вглубь леса, растворяясь в наступающей ночи. Пусть себе копает свою яблоню. Скоро придет время, и почва под ногами у всех них заколеблется совсем иным образом. Он уходил, унося с собой не просто злобу, а твердую уверенность паука, уже спрятавшегося в центре идеально сплетенной сети.
Глава 7
После того как последний след Огнедара растаял в ночи, а Черна забылась тревожным сном, Старик вышел во двор. Воздух был густым и тихим, пропахшим дымом избы и свежевскопанной землей. Он подошел к яблоне и опустился на корточки возле взрыхленной почвы. Его пальцы, сухие и узловатые, погрузились в прохладную, уступчивую землю — землю, которую касалась рука его сына.
Тишину нарушил негромкий звук у частокола. Рыжая Искра и белый Буран стояли по ту сторону ограды, а перед калиткой, не пересекая порога, высилась темная фигура Егория. Волчий Пастырь склонил голову в непривычном жесте – не покорности, а просьбы.
Старик поднял лицо, его слепые глаза будто уставились прямо на него.
— Пришел не стеречь, а просить, — тихо произнес Старик. — Вижу. Вернее, чую. В чем нужда, Пастырь?
Егорий сделал шаг вперед, его низкий, хриплый голос был непривычен в тишине человеческого двора.
— Логово. Им. — Он кивком указал на борзых. — Огонь и лед не терпят сырости подзола. Нужно… сухое место. На границе. Чтобы и ей тепло было, и ему не душно. Чтобы и к лесу близко, и к дому твоему. И…для щенят безопасно. — Он замолчал, подбирая слова. — Ты знаешь эти места лучше всех. Укажешь?