-Хозяин! Выходи гостей встречать!
Поначалу ничего не происходило, однако вскоре дверь избы отворилась, и вышел старик.
Лицо его было картой прожитых бурь: морщины сплетались в узоры, словно корни столетнего дуба, а в глазах, мутных и глубоких, как лесные омуты, мерцали отсветы чего-то нездешнего. Он носил кафтан, заплатанный временем, синий когда-то, ныне выцветший до серого, словно пепел цвета. На шее болтался ладанок с высохшим стеблем полыни, а в руках, узловатых, как коряги, всегда был посох, вырезанный из яблоневого сука.
-С чем пожаловал, Егорий? И что за девицу приволок?
-Помощь ей нужна, не обессудь, не мог я смотреть, как эта собака над ней издевается.
Некоторое время Старик стоял, молча и угрюмо, после чего его лицо исказила гримаса улыбки.
-Ну, проходи, коли так.
Взгляд безумца метнулся к опушке леса, туда, где березы склонялись над рекой, словно влюбленные.
Из легкого тумана, стелящегося над рекой, выплыли две фигуры – стройные, высокие, с характерными вытянутыми мордами настоящих псов для травли. Они остановились на берегу, изящно вытянув длинные шеи, всем своим видом показывая свое благородное происхождение.
Белоснежный кобель с глубокой грудью и поджарым брюхом идеальной борзой. Его шерсть искрилась и переливалась как снег на солнце, а длинные тонкие лапы казались слишком хрупкими для этого мира – пока не замечались когти, черные и острые как шипы.
Огненно-рыжая сука, с классическим силуэтом русской псовой: изогнутой линией спины, узкой головой с едва заметным горбиком и невероятно длинным хвостом. Когда она дышала, ребра проступали под короткой шерстью, напоминая, что это создание – сама скорость, закованная в плоть.
-Заходите да поживее. А то некоторые уже гончих прислали.
Глава 2.2
Старик стоял у самого забора собственного двора, крайнего, самого ближнего в деревне к лесу. Гончие, стоявшие перед ним, скалились. Их глаза, горящие как угли, отражали нечто большее, чем страх – древнюю ярость земли, которая не прощает забытых обещаний.
-Хэй, веселей залетные – Голос Деда, хриплый, как скрип старого дерева разорвал тишину.
-С чем пожаловали? Али хозяин ваш навестить мен изволит?
Он говорил с ними как с равными, хотя любой из деревенских, завидев этих псов, упал бы замертво от страха. Не то что бы собак в селе боялись, наоборот, любили. У каждого двора красовались конуры: у бедняков – из горбыля, у зажиточных – срубы, где жили целыми сворами. Но те псы были другими. От их шерсти веяло древностью, силами природы, словно древний бог слепил одного из зимней стужи, а другую из пылающего пламени солнца.
Старик щелкнул языком, и гончие замерли, вытянув морды в его сторону. Их глаза отражали небо, ставшее вдруг свинцовым. Из-под его лаптей потянулись струйки тумана, обвивающие ноги собак, будто лесная жила прорвалась сквозь глину деревенской улицы.
-Неспроста вы тут, - пробурчал он, разминая костлявые, узловатые пальцы. –Хозяин гневается что ли? Али опять межу перепахали?
В ответ одна из сук глухо завыла, и воздух задрожал, словно от близкой грозы за три версты. Старик кивнул, будто понял незримый знак, и двинулся к околице, не оглядываясь. Гончие шли следом, оставляя на пыли следы, похожие на ожоги.
«Сейчас главное отвадить их от Черны с Егорием, а я уж с ними сдюжу.»
В избе кузнеца Драгомира, что побогаче был, заскулили дворовые псы. Суетились, ломая когтями половицы, пока кузнечиха не швырнула в них ухватом.
-Ишь, разнюнились! – крикнула она в сени. – Аль опять Шишигу чуете?
Но то была не Шишига, да и бесноваться начали не только кузнецовы псы. По всей деревне, от края до края, начался скулеж, лай, тявканье и ворчание. За околицей, где лес через речку был, перекинут мосток, а лес за ним делился на березовую рощу да черный ельник, земля задышала. Старик присел на корточки, запустил руку в папоротник – и выдернул что-то похожее на спутанные корни. Только корни те бились, словно рыба на крючке, а из разорванной почвы выполз запах – медвяный и гнилой одновременно.
-Значит, так, - прошипел он, вставая. – Сказывай своему, что посредников не терплю. Сам пусть придет, коли дело есть.
Старик швырнул комок земли в сторону леса, после чего развернулся и, не оглядываясь, пошел в сторону избы. Бояться псов Лешего больше нечего, разговор окончен и как только дед сделал первый шаг в сторону своего жилища – они растворились в чаще леса.
Черна лежала на печи, боль от бесчисленных пыток постепенно отступала, уступая место тяжелому, словно болотная тина, сну. Егорий сидел у стола, впившись взглядом в лучину. Огонек дрожал, отбрасывая тени, которые казались живыми.