Старик медленно кивнул, его пальцы все еще ворошили землю у яблони.
— Знаю. Есть такое место…
Он повернул голову в сторону борзых.
— Для Искры – чтоб солце грело камень у входа. Для Бурана – чтоб тень лежала холодком у задней стены. Сойдет?
Искра тихо ткнулась носом в дерево частокола, и в темноте на миг вспыхнули алые искорки – знак согласия. Буран выдохнул струйку инея, и воздух на мгновение стал хрустальным.
— Сойдет, — прохрипел Егорий. — Благодарствую.
Старик поднялся, опираясь на колени.
— Не за то благодари, — Старик медленно поднялся, его кости затрещали, но в движении была твердая решимость. — Слова — одно. А место — другое. Покажу. И помогу. Для щенков-то... для щенков нужно не просто укрытие. Нужна крепость.
Он не пошел к калитке. Он двинулся вдоль частокола, миновал его и шагнул в лесную просеку. Егорий, Искра и Буран безмолвно последовали за ним. Он вел их глубже, туда, где склоны холмов образовывали естественный амфитеатр, скрытый от ветров и чужих глаз.
Внутри одного такого склона, под нависающим пластом песчаника, зиял неглубокий, но просторный грот. Вход прикрывали корни старого дуба, словно частокол, а пол был устлан вековым слоем сухого хвои и мягкого мха.
— Вот, — Старик вошел внутрь, его палка простукивала землю. — Сухо. Глубоко. И спину горе греет. — Он повернулся к Искре, его слепые глаза будто видели ее округлившийся бок. — Тебе бы здесь, в самом теплом углу... А тебе, — он кивнул Бурану, — у входа, прохладу стеречь.
И он не ушел. Он остался. Снял свой потертый зипун, расстелил его в углу для Искры — жест одновременно практичный и невероятно трогательный. Палкой наметил, где нужно подкопать землю для большего простора, где натаскать больше мха. Егорий, видя это, без слов принялся мощными лапами разрыхлять грунт в указанном месте. Буран, выдыхая ледяную пыль, утрамбовывал сыпучий песок у входа, создавая твердый порог.
Они работали вместе, молча, в странном и могучем союзе: слепой старик, волчий пастырь и две борзые — воплощения огня и льда. Старик чувствовал все руками, находя каждый камень, каждую неровность. Он не руководил, а направлял, и они слушались.
Когда основное было сделано и в гроте запахло уютом и свежеразрытой землей, Старик опустился на камень у входа. Искра осторожно подошла и легла у его ног, положив горячую голову ему на колени. Буран устроился по другую сторону, его холодное дыхание овевало руку старика. Егорий сел напротив, завершая круг.
— Вот и хорошо, — тихо сказал Старик, проводя ладонью по голове Искры. — Вот и славно. Теперь тут и мой дом есть. Не один я на рубеже. И не вы одни. Будем сторожить вместе. Всех. И новую жизнь эту... — его пальцы чуть дрогнули на шерсти Искры, — ...особенно беречь будем.
И они сидели так в сгущающихся сумерках — не дух, не звери и не человек, а стражи. Новые стражи нового мира, начинавшегося здесь, в теплом логове на краю леса.
Тишина, установившаяся после этих слов, была особого свойства — не пустая, а насыщенная, густая, как мед. Ее нарушал лишь ровный треск горящих в костре сучьев да мерное дыхание Искры. Егорий сидел неподвижно, его темная фигура была похожа на еще один валун в сгущающемся мраке леса. Он долго смотрел на слепое лицо Старика, на котором играли отблески пламени.
— Демьян, — произнес Волчий Пастырь, и это имя прозвучало негромко, но с такой силой, будто камень упал в гладь лесного озера. — Тот, кто стал Лешим. Твой сын.
Старик, которого назвали Демьяном, не вздрогнул. Лишь его пальцы, лежавшие на голове Искры, на мгновение замерли. Казалось, сам воздух затаил дыхание, ожидая его ответа.
— Огнедаром звали, — тихо сказал Демьян, и голос его стал дальним, глухим, будто доносился из-под толщи лет. — Да. Мой сын.
Он помолчал, вдыхая запах дыма, хвои и теплой шерсти, будто искал в этом знакомом коконе опоры, чтобы шагнуть в прошлое.
— Мать его, моя Марья, покинула нас почти сразу, — начал он, и в голосе его, спустя столетия, зазвучала старая, как мир, усталость. — Остался он у меня на руках, маленький, теплый комочек, пахнущий молоком. Я назвал его Огнедаром, думая, что имя, полное огня, согреет его, заменит материнскую ласку. И он... он и впрямь был светлым. Не в том смысле, что исходил от него жар, нет. Но в его присутствии в нашей старой, почерневшей от времени избе будто становилось светлее. Смех у него был тихий, задумчивый, и он смотрел на мир такими ясными, доверчивыми глазами, что у меня сердце заходилось от любви и страха. Страха потерять его.