Он сжал кулак, и вода у его ног забурлила, заклубилась черным илом. Нет. Он сделал свой выбор триста лет назад. Или выбор был сделан за него. Отступать было некуда. Но почему же тогда запах пареной репы из вчерашнего воспоминания был для него сейчас горше и желаннее, чем все нектары его волшебного сада?
— Отражение вручает, Огнедар, — раздался у него за спиной хриплый, поросший тиной голос. — Оно показывает лишь то, что на поверхности. А вся сила — и вся гниль — скрыты в глубине.
Из-за исполинской плакучей ивы, чьи ветви касались воды, словно седые космы, медленно поднялась темная громада. Это был Хозяин Болот. Он был старше самой чащи; его тело, сотканное из торфа, вековых коряг и живой, дышащей тины, не столько шагало, сколько перетекало, подчиняясь неспешному ритму вечности. Вместо глаз на его лице, напоминающем спрессованный временем рельеф, поблескивали два абсолютно черных, спокойных омута, в которых тонул свет и угасали надежды. Это был один из древнейших духов, тот, кто когда-то, в первые, самые страшные годы, дал мальчишке-изгою приют в своих трясинах, научил его слушать шепот корней и понимать глубокий, неспешный язык гниения и перерождения.
Пока он являлся, водная гладь у ног Огнедара заволновалась. Из темной глубины всплыли, словно пузыри лунного света, несколько мавок. Их полупрозрачные тела извивались в такт незримым течениям, а влажные волосы струились по воде, как шелковые водоросли. Одна из них, самая смелая, с губами цвета водяной лилии, протянула к Огнедару тонкую, холодную руку, пытаясь коснуться его сжатого кулака. Другая пропела несколько нот томной, манящей песни, в которой слышался шелест камыша и обещание забвения.
Но Огнедар, погруженный в созерцание своего отражения и терзаемый внутренней бурей, даже не вздрогнул. Он не обернулся, не отвел взгляд. Его словно окружала невидимая стена, сквозь которую не могла пробиться ни их магия, ни их чары. Он был глух и слеп к ним, и от этого их уловки казались жалкими и беспомощными.
Тогда Хозяин Болот, не меняя выражения своего безликого «лица», медленно повернул к ним один из своих черных омутов-глаз. Ни звука не сорвалось с его уст, но вода вокруг мавок внезапно сгустилась, стала вязкой и тяжелой. Их игривые улыбки мгновенно исчезли, сменившись почтительной робостью. Без единого звука, словно призраки, они отплыли назад и растворились в тени ивовых ветвей, оставив на поверхности лишь несколько расходящихся, серебряных кругов. Тишина, полная власти и возраста, вновь воцарилась над озером, и лишь древний дух продолжал свой неторопливый путь к тому, кто нуждался в его совете больше, чем в призрачных ласках водяных дев.
Леший не обернулся. Он знал, кто пришел.
— Ты принес совет, старый друг? Или просто констатируешь факт?
Его исполинская, рыхлая форма, сотканная из торфа, переплетенных корней и живой тины, начала медленно оседать, сгущаться и тяготеть к чему-то, напоминающему человеческий облик.
Там, где были лишь нагромождения мха и гнили, теперь проступили сгорбленные, но мощные плечи. Длинные, подобные спутанным водорослям, пряди влажного мха свисали со склоненной головы, напоминая седые волосы. Лицо его было похоже на старую, потрескавшуюся от времени глину, испещренную глубокими морщинами-руслами, по которым когда-то струились дождевые воды. А в этих древних складках горели два спокойных, бездонных омута — его глаза, черные и глубокие, как сами топи в беззвездную ночь.
Он тяжело, с тихим скрипом, будто старый пень под тяжестью лет, опустился на полузатопленную корягу рядом с Огнедаром. От него неотступно тянуло запахом влажной, плодородной земли, векового покоя и той особой, безмятежной сладости, что исходит от здорового, мудрого разложения.
— Я принес воспоминание, — пророкотал он, и его голос был похож на отдаленный гул подземного ключа. Он повернул к Огнедару свое лицо, и в черных омутах на мгновение отразился не призрак, а живой образ — худой, изможденный мальчишка с глазами, полыми от немой ярости. — Помнишь, как ты сидел на краю моей топи и плакал? Не из-за страха или боли. А от ярости. От ярости, которая была так сильна, что могла бы высушить меня до дна, иссушить все мои жилы и оставить лишь потрескавшуюся глину.