Его рука, больше похожая на сплетение темных, гладких корней, медленно поднялась и легла на собственную грудь, словно ощущая ту давнюю угрозу. — Я тогда сказал тебе… — его голос стал тише, превратившись в шелест прошлогодней листвы, — «Гнев — хорошее начало. Но плохой конец. Он выжигает все вокруг, но не дает ничего вырастить на пепелище».
Человеческий облик его не дрогнул, не поплыл. Он оставался таким же древним и прочным, как скала, но в самой глубине его черных омутов, казалось, на миг заблестела влага — не слеза, а словно роса, выступившая на мхе после долгой засухи, вызванной той самой, давней, всесжигающей яростью.
Леший наконец оторвал взгляд от воды и посмотрел на старого духа. В его болотных глазах плескалась знакомая, старая ярость, но теперь в ней появились трещины.
— И что же ты видишь сейчас? Опять пепелище?
— Я вижу прорастание, — медленно проговорил Болотник, и из его морщинистой, узловатой руки потянулся тонкий побег болотного вереска, касаясь руки Лешего. — Сквозь гнев. Сквозь ненависть. Это опасно, Огнедар. Опасно для тебя. Дерево, пустившее корни в двух разных почвах, может быть разорвано бурей.
— Ты говоришь, как будто у меня есть выбор.
— Выбор есть всегда. Даже у камня — продолжить лежать или скатиться в пропасть. Ты сейчас подобен семени, что проросло меж плит. Ты можешь расколоть камень, но и сам можешь искривиться и сломаться. — Болотник помолчал, его черные омуты-глаза были полны безвременной мудрости. — Та девушка... и старик... они та самая вторая почва. Плодородная, но чужая. И хрупкая. Сила, что ты несешь, может испепелить их, даже если ты этого не захочешь.
— А что, по-твоему, мне делать? — в голосе Лешего прозвучала нескрываемая горечь. — Забыть? Снова?
— Забыть нельзя. Можно лишь перерасти. Или переварить, как я перевариваю все, что попадает в мои топи. Но на это нужны века. А у тебя... у тебя, кажется, нет и дня. — Болотник тяжело поднялся. — Я не стану тебя отговаривать. Я лишь предупреждаю. Идущий по двум дорогам рискует порвать себя пополам. И тогда ни одна из них не приведет его к дому.
Сказав это, Хозяин Болот медленно отступил назад, и его тело стало растекаться, сливаясь с тенью от ивы и влажным мхом на берегу, пока от него не осталось лишь пятно более темной, живой сырости да тихий шепот в листве: «Будь мудр, дитя моего болота. Будь мудр...»
Леший снова остался один. Но теперь тишина вокруг него была иной — не пустой, а полной смысла, тяжелого, как предгрозовое небо. Он смотрел на свое отражение, но теперь видел в нем не мальчика и не бога, а трещину. И понимал, что эта трещина будет только расти.
Он пришел к избушке на закате. Не скрываясь, не таясь. Просто вышел из чащи и остановился у калитки. В руках он держал не посох, а длинный, гибкий прут орешника.
— Пойдем, — сказал он Черне, вышедшей на скрип двери. Его голос был лишен приказа, в нем звучало скорее приглашение. — Покажу тебе, почему его стоит беречь. Не из-за страха. А из-за красоты.
И она, не спросив разрешения Старика, не оглянувшись на дом, вышла за ворота.
Они шли молча, но с первых же шагов мир преобразился. Тропинка под ногами, обычно ухабистая и темная, теперь была устлана мягким ковром из серебристого мха, который мерцал в сгущающихся сумерках, будто усыпанный крошечными звездами. Деревья не смыкались над ними угрюмой стеной, а образовывали живые, ажурные арки, с ветвей которых свисали гирлянды светящихся лишайников, излучавших нежно-голубое сияние. Воздух, обычно тяжелый и сырой, был свеж и пьянящ; он пах не гнилью, а хвойной смолой, цветущим ландышем и чем-то неуловимо сладким, напоминающим мед и спелые яблоки.
Они вышли к озеру, когда последний луч солнца угас за вершинами елей. Вода лежала перед ними черным, идеально отполированным обсидианом, в котором уже дрожали первые звезды. Но по мере того как их глаза привыкали к сумраку, озеро начинало жить своей собственной жизнью.
— Смотри, — прошептал Леший, и в его голосе слышалась та самая, детская гордость. Он провел рукой по воздуху, и с ветвей старого кедра, склонившегося над водой, посыпался легкий, искрящийся иней — не холодный, а теплый, пахнущий хвойным медом. Он оседал на ее ресницах, волосах и плечах, и Черна засмеялась тихо, по-детски, от неожиданности и восторга, пытаясь поймать на ладонь тающие звездочки.
Сперва Черна заметила свет под водой. Не отражение неба, а мягкое, фосфоресцирующее сияние, исходившее со дна. Там, на белоснежном песке, лежали целые поля диковинных лилий. Их лепестки, переливающиеся перламутром, медленно раскрывались и закрывались, и с каждым движением они издавали едва слышный, хрустальный перезвон, словно кто-то невидимый трогал кончиками пальцев тысячи крошечных стеклянных колокольчиков.