Леший остановился у самой границы, где тень леса ложилась на утоптанную землю двора. Он больше не делал ни шага вперед. Его могучая фигура, всего мгновение назад бывшая центром волшебного мира, теперь казалась отделенной незримой, но непреодолимой стеной.
Старик медленно спустился с крыльца. Его слепые глаза были направлены прямо на них, вернее, на ту невидимую связь, что теперь висела в воздухе между его сыном и девушкой. Он ничего не спрашивал. Он уже все знал.
— Черна, — его голос прозвучал устало и властно одновременно. — Иди в дом.
Это не было просьбой. Это был приказ, отлитый из трехсотлетней тяжести. Черна взглянула на Лешего. Он стоял, скрестив руки, его лицо снова стало маской Владыки Леса, но в глазах, обращенных к отцу, тлела знакомая, старая ненависть. И новая, сложная боль.
— Иди, — тихо, но твердо сказал он ей. Не как жених, а как союзник, понимающий необходимость этого шага.
Она кивнула и, не оглядываясь больше, прошла мимо Старика в сени. Старик не двинулся с места, пока она не скрылась в глубине избы. Затем его незрячий взгляд снова уставился в темноту, где стоял Леший.
— Что ты наделал? — спросил Старик, и в его голосе не было гнева, лишь бесконечная, леденящая душу горечь.
— Ничего, чего бы она сама не выбрала, — ответил Леший, и его слова прозвучали как вызов.
— Выбрала? — Старик горько усмехнулся. — Может, она выбрала смерть вместо пытки? Это не выбор, Огнедар. Это отчаяние.
— Она ВИДИТ, старик! — голос Лешего прорвался сквозь сдерживаемые эмоции, и ветер рванул верхушки сосен на опушке. — Она видит правду! И ту, и другую! Она пришла ко мне с открытыми глазами!
Наступила тишина. Старик, казалось, вглядывался в него через тьму своих слепых очей, пытаясь разглядеть правду в его словах.
— Тогда береги ее, — наконец прошептал он так тихо, что слова едва долетели. — Береги, как я не смог сберечь мать. Или тебя.
И, не дожидаясь ответа, он развернулся и тяжело побрел в дом, к скрипнувшей и захлопнувшейся за ним двери.
Леший еще долго стоял в темноте, глядя на освещенное оконце, за которым теперь решалась его судьба. Потом он медленно растворился в чаще, оставив за собой лишь шепот листьев и тяжкий груз надежды.
Глава 8.2
В горнице пахло дымом и сушеными травами. Черна стояла посреди комнаты, не в силах пошевелиться. Ком в горле мешал дышать.
Старик вошел, прошел к столу и сел на лавку. Он не зажег свечу. Его лицо в темноте было похоже на высеченное из камня.
— Говори, — сказал он.
— Я согласилась, — выдохнула Черна. — Стать его женой.
— Я не чадо неразумное, дитятко. Я чувствую это на тебе. Как клеймо. Почему?
— Потому что я его поняла, — голос ее окреп. Она подошла к столу, села напротив. Ее глаз с болотным огоньком горел в полумраке. — Я видела его боль, дедушка. Не как историю, а как живую рану на теле всего леса. Я видела Камень-Сердце. Я чувствовала его память. И его... его одиночество.
— И ты решила, что должна его исцелить? Жертвой себя принести? — в голосе Старика зазвучала сталь.
— Нет! — Черна ударила ладонью по столу. — Не жертвой! Союзницей. Он не просил меня его исцелить. Он показал мне себя. Всего. И я... я не испугалась. Я хочу быть с ним. Не в его чертогах, а там, в чаще. Я хочу разделить с ним эту ношу.
Старик молчал, его пальцы медленно водили по шершавой поверхности стола.
— Ты знаешь, что обратной дороги нет? — спросил он наконец. — Что ты перестанешь быть человеком? Что твоя душа навсегда сплетется с его душой и с душой леса?
— Я видела, что такое «навсегда», — тихо ответила она. — И я готова.
Старик тяжело вздохнул. Он поднял голову, и его слепые глаза, казалось, видели ее лучше, чем зрячие.
— Тогда я не буду тебе мешать, — сказал он с безмерной усталостью. — Я триста лет носил свой груз. Ты выбрала свой. Может, твой будет легче. — Он помолчал. — Но помни. Ты теперь — мост. Между нами. Между его миром и этим. И мосты... их часто размывает паводком, а то и ломают с двух сторон. Будь крепкой, дитятко. Крепче стали и старых корней.
Он поднялся и, не сказав больше ни слова, ушел в свою каморку. Черна осталась сидеть одна в темноте, прислушиваясь к стуку собственного сердца и к новому, глубинному гулу, что отныне навсегда звучал в ее крови — гулу леса, ставшего ее домом.
Тень, отделившаяся от мощного ствола вяза, была не просто отсутствием света. Она была гуще ночи, плотной, как черная смола, и живой. Она не поползла бесформенным пятном, а выпрямилась одним плавным, неестественным движением, будто невидимый кукловод дернул за нитку. Из копны мрака вытянулась человеческий рост, и бесформенный силуэт начал обретать черты, вбирая в себя тусклый свет луны и отблески далеких деревенских окон.