-Рассказывай, - скрипнула дверь, и в избу вошел старик, сбрасывая с ног тяжелые сапоги. – Зачем пожаловал, да пошто девку приволок? Не местная она, не видел я ее ранее в деревне.
Егорий вздрогнул. Пронзительный взгляд старика, словно видящий тебя насквозь, пугал пуще зверя дикого из самой темной чащобы.
-Священник…Отец Григорий. Он ее пытал, но, кажется, сам забыл причину. То он говорил, что хочет спасти ее бессмертную душу, то хотел выяснить, как она связана с Лешим.
Старик резко стал суровее.
-С Лешим говоришь?.. Любопытно…
Дед фыркнул, доставая с полки склянки с травами.
-Боюсь, будь она связана с Лешим…деревни бы уже не было, а все мы стали бы звеньями в бесконечной круговороте жизни.
Он подошел к печи, приложил ладонь ко лбу Черны. Кожа под пальцами была горячей, но уже не пылающей.
-Она не из наших мест, - проговорил старик, растирая в ступке сушеный болиголов. – Земля на ней пахнет севером…где сосны растут прямо из камней.
Егорий молчал. Он был из тех, кто копил слова как монеты – тратил редко, но метко.
-А ты откуда ее взял то? – Дед капнул настойки чертополоха в чашку с отваром.
Егорий медленно поднял глаза, и в них вспыхнул тот самый редкий огонь – решимость.
— Из подземелья, — сказал он коротко.
Старик замер, ступка в его руках на миг перестала скрипеть.
— Из подземелья? — переспросил он, и голос его стал тише, но тяжелее, будто камень, скатившийся в глубокий колодец. — Говори яснее, парень.
Егорий сжал кулаки, вспоминая.
— Отец Григорий держал ее в подвале под церковью. Говорил, что так надо – чтобы «земля вытянула из нее нечисть». Семь дней она там пробыла… а когда я спустился, то увидел – ее, еле живую. А она… — Он замолчал, будто не решаясь договорить.
— Она что? — старик наклонился ближе, и в его глазах вспыхнуло что-то дикое, древнее страха.
Лютый зверь позавидовал бы ее силе и выдержке, — прошептал Егорий. — Иные бабы глаза уже выплакали бы, да в связи с самим чертом признались бы, после таких пыток, но не она. Другие бы в бреду шептали бы, что им что воля, что не воля, все одно, все едино. А она не боялась, она желала спастись.
Старик закрыл глаза, будто считая что-то про себя. Потом медленно выдохнул и снова принялся растирать травы в ступке.
— Не просто так священник ее в землю заточил, — пробормотал он. — Чуял, что в ней есть что-то… иное.
Егорий почувствовал, как по спине пробежал холодок.
— Что в ней такого?
— Все же не просто так он посчитал, что она с Лешим связана, — старик бросил в отвар щепотку еще чего-то горького. — Помог ей кто-то через лес пройти, авось конечно не сам хозяин леса, но кто-то из его свиты. Кикимора али Моховик.
Тишина в избе стала густой, как смола. Даже треск лучины звучал приглушенно.
Черна на печи застонала. Ее пальцы впились в шкуру, а из полуоткрытых губ вырвалось хриплое:
— Вода…
Старик кивнул и поднес к ее губам деревянную чашку.
— Живенько, — пробормотал он, наблюдая, как она с трудом глотает отвар. — Еще день-другой – и встанет.
Егорий вздохнул с облегчением. За окном уже сгущались сумерки, но теперь они казались просто ночью – обычной, деревенской, без скрытой угрозы.
— А что с отцом Григорием? — спросил он после паузы.
Старик усмехнулся, вытирая руки.
— Пусть ищет. Не найдет.
Он подошел к окну, за которым тихо шелестели листья.
— Завтра, как свет станет, пойдем с тобой к реке. Там трава растет – для ран ее лучше нет.
Егорий кивнул. В избе пахло дымом, травами и чем-то еще – может, надеждой.
Черна слабо пошевелилась, и впервые за все время уголки ее губ дрогнули – почти как улыбка.
Старик хмыкнул.
— Видишь? Уже лучше.
Снаружи, в темноте, заскулила одна из деревенских собак – обычная, не гончая. Потом стихла.
Ночь была тихой.
— Ну что, парень, теперь рассказывай толком, — старик отодвинул от печи табурет, сел напротив Егория и закурил трубку. Дым заклубился в воздухе, смешиваясь с запахом сушеных трав. — Как ты ее нашел? И зачем рисковал?
Егорий потянулся к кружке с квасом, сделал глоток, поставил обратно. Глаза его были уставшими, но спокойными.
— Случайно.
— Не бывает случайностей с такими, — старик ткнул трубкой в сторону Черны. — Особенно под церковью.
Егорий вздохнул, потер ладонью колено.
— Я дрова носил в ризницу. Услышал… звук. Не плач, не стон — будто шепот, но нечеловечий. Словно земля сама говорила.