За несколько шагов по направлению к деревне призрачная субстанция сгустилась в плоть, а неуклюжая поступь превратилась в легкую, почти танцующую походку. Теперь по пыльной дороге, поднимая за собой облачко золотистой пыли, шел статный, но откровенно странный мужчина. Его стань был не по-мужски гибким, почти женственным, с тонкой талией и плавными линиями бедер. На нем была простая, но кричаще ярко-алая рубаха, сшитая из дорогого, отливающего шелком полотна. Рубаха была не заправлена, расстегнута на груди, и развевалась при ходьбе, подпоясанная одним лишь узким, словно змея, ремнем из черной кожи. Длинные, медно-рыжие волосы, цвета осенней листвы и лисьей шкуры, тяжелыми, блестящими прядями спадали ему на плечи и спину, скрывая черты лица.
Но когда он повернул голову, будто улавливая чей-то взгляд из темноты, из-под этой роскошной гривы в полумраке вспыхнули два узких, раскосых разреза. Они не просто отражали свет — они светились изнутри, как у ночного хищника, двумя точками холодного, изумрудно-зеленого пламени. И в их глубине таилась не просто насмешка, а хитрая, древняя, животная усмешка, обещающая игру, в которой проигравший расплатится не кошельком, а душой. Это был Баюн в своем излюбленном обличье — в личине Соблазнителя и Сеятеля Смуты, готовый принести в спящую деревню не огонь и меч, а нечто куда более страшное — шепот, сомнение и раздор.
Он шел прямо, не таясь. Его бесплотные лапы стали сапогами из мягкой кожи, которые не производили ни звука. Он слышал их разговор у опушки. Слышал ту опасную, хрупкую надежду, что зазвучала в голосе его господина. И это нельзя было допустить. План, выношенный веками, трещал по швам. Нужно было вбить клин. И клином этим должны были стать люди.
Он без стука вошел в калитку и оказался перед церковной сторожкой. Свет в окошке был все тем же. Баюн не стал стучать. Он просто отворил дверь и предстал перед тем, кто внутри.
Отец Григорий сидел за столом, склонившись над книгой. Он и правда был статен для своих лет — широк в плечах, с крепкой, хоть и иссушенной постом шеей, с властными морщинами у рта. При звуке открывающейся двери он резко поднял голову, и его глаза, привыкший к ярости и подозрению, уставился на вошедшего. Взгляд скользнул по алой рубахе, по длинным, как у девицы, волосам, и впился в насмешливые зеленые зрачки.
— Кто ты? — голос священника прозвучал глухо, как удар топора по плахе. Рука его инстинктивно потянулась к тяжелому медному кресту, лежавшему на столе.
— Добрый вечер, батюшка, — голос Баюна был бархатным, вкрадчивым, с легкой певучей тягучестью. Он склонил голову в почтительном, но отчего-то вызывающем поклоне. — Прошу прощения за беспокойство в столь поздний час. Но дело не терпит отлагательств. И говорить о нем в стенах, освященных молитвой... как-то не подобает. — Он сделал легкий жест изящной рукой. — Слышал, корчму сын покойного корчмаря вновь открыл. Дело отца продолжил. Не угодно ли пройти? Поговорить за кружкой медовухи? Как мужчина с мужчиной.
Отец Григорий сжал кулак. Каждая фибра существа кричала о нечисти, но облик, голос, само предложение — все это было обманчиво-человеческим, обволакивающим.
— Я с твоим братом не пил и пить не буду, исчадие, — прошипел он.
— Какой брат? Я — простой путник, — Баюн улыбнулся, и его улыбка была ослепительно-белой и совершенно бездушной. — А вы — пастырь. А пастырь должен знать, чем дышит его паства. А в корчме... в корчме после той резни снова людно. И говорят там многое. В том числе и о том, что скоро, очень скоро, старая беда вернется. И на этот раз ей не будет конца. — Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание. — Уж кто-кто, а вы-то знаете, о какой беде речь. И помните, чем она закончилась в прошлый раз. Вернее, не закончилась.
Он видел, как по лицу священника пробежала судорога. Память была его слабым местом.
— Чего ты хочешь? — выдохнул отец Григорий, его рука все еще сжимала крест.
— Предупредить, — просто сказал Баюн. — И предложить выход. Пока не поздно. Но здесь... здесь стены имеют уши. И не только человеческие. Пойдемте.
И, повернувшись, он вышел, не сомневаясь, что его послушают. Так и вышло. Через минуту дверь скрипнула, и на пороге возникла могучая, мрачная фигура священника. Он молча последовал за рыжим незнакомцем к освещенным окнам корчмы, где уже слышался хриплый смех и звон кружек — звуки жизни, которую Баюн собирался обратить в прах и пепел, чтобы разжечь пламя давней ненависти в сердце своего господина.