Отец Григорий, следивший за ним, тоже резко повернул голову. Он увидел. Увидел свое жалкое, оскверненное отражение рядом с тем, что было настоящим Баюном. И увидел самого Баюна — не соблазнителя, а древнее, вселяющее первобытный ужас существо, перед мощью которого его собственная фанатичная ярость показалась детским капризом. Ужас, холодный и парализующий, на миг затмил все остальные чувства. Но лишь на миг. Затем его захлестнула волна бешеной, самоубийственной ярости. Ярости на себя, на свое ничтожество, на этого демона, который был сильнее, старше и страшнее всего, что он мог себе представить. И эта ярость, как и всегда, требовала выхода. Единственным выходом было действие. Очищение огнем.
— Мерзость... — прохрипел он, и его голос был похож на предсмертный хрип.
В ту же секунду Баюн, с лицом, искаженным досадной оплошностью, резко вскинул руку и ребром ладони ударил по зеркалу. Стекло взорвалось тысячью осколков, заглушив его шипение:
— Глупое суеверие!
В корчме повисла гробовая тишина. Все смотрели на них. Баюн медленно повернулся к священнику. Его лицо снова стало маской холодной любезности.
— Ну что, батюшка? — спросил он тихо, но отчетливо. — Готовы ли вы наконец исполнить свой настоящий долг? Не молиться. А жечь.
Отец Григорий тяжело поднялся. Он был бледен, но его глаза горели тем самым огнем, что видел в зеркале — огнем одержимости и самоуничтожения.
— Я... очищу эту землю, — произнес он с ледяной убежденностью. — Сначала от старой скверны. Потом — от новой.
И, не глядя на Баюна, он тяжелыми, решительными шагами направился к выходу, чтобы будить своих прихожан, точить вилы и готовить смолу. Путь был ясен. Сначала — старик и его дом. Потом — весь лес.
Глава 9
На следующий вечер он пришел не на закате, а с наступлением темноты, когда граница между мирами истончалась до прозрачности. Он стоял у калитки, не скрываясь, но и не входя, словно давая ей выбор. В руках у него не было ни посоха, ни прута орешника — только темная, невидная в ночи ветка цветущего можжевельника, чей горьковатый, чистый аромат предвещал грозу.
Черна вышла к нему, и сердце ее не забилось в страхе, а отозвалось тихим, глубоким гулом — тем самым, что теперь звучал в ней постоянно, отзвуком сердца леса. Она была в своем самом темном, поношенном платье, но волосы были заплетены тщательно, а на шее висел тот самый речной голыш, подаренный им накануне, — простой и бесценный.
Он молча протянул ей ветку. Она взяла, и их пальцы едва коснулись. Прикосновение было уже не обжигающе-холодным, а просто прохладным, как кора дерева в тени.
— Не для пира, — тихо сказал он, отвечая на ее невысказанный вопрос. — Для запаха. Чтобы ты помнила... и этот. Не только светляков и поющие лилии.
Она кивнула, поднося ветку к лицу. Горьковатый аромат смешивался с запахом его кожи — мха, дыма и дикой силы.
— Пойдем? — спросила она, но уже не как ведомая, а как равная, приглашая его в его же владения.
Он уступил дорогу, пропуская ее вперед через калитку, и они пошли не вглубь чащи, а вдоль опушки, по самому краю двух миров. Воздух был тихим и тяжелым, полным невысказанного. Он не показывал ей чудес. Они просто шли.
— Старик... — начал Леший, и его голос прозвучал непривычно глухо. — Он говорил с тобой?
— Говорил, — ответила Черна. — Он сказал, что я — мост. И что мосты часто ломают.
Леший хмыкнул, но беззлобно.
— Он всегда был мудр. И всегда боялся. — Он помолчал, прислушиваясь к чему-то в глубине леса. — Он прав. То, что ты сделала... это риск. Не только для тебя. Ты связала себя с чем-то старым и раненным. Раненое... опасно.
— Я видела твои раны, — тихо сказала она, останавливаясь и поворачиваясь к нему. Ее левый глаз, с болотным огоньком, пристально смотрел на него, видя не только физическую форму, но и те самые темные вихри, что клубились вокруг него. — И я не испугалась. Я не хочу, чтобы ты их забыл. Я хочу... чтобы они зажили.
Он отвернулся, его профиль в лунном свете был резким и печальным.
— Некоторые раны не заживают. Они просто... становятся частью тебя. Как шрам. Я носил свою ненависть так долго, что она стала щитом. Броней. Если я ее сниму... что останется?
— Останешь ты, — просто сказала Черна. — Огнедар.