Он вздрогнул, услышав свое имя, произнесенное ею без тени страха, с одной лишь нежностью. Он обернулся и посмотрел на нее, и в его глазах, обычно таких нечитаемых, было столько смятения и надежды, что у нее перехватило дыхание.
— Ты не представляешь, каково это, — прошептал он. — Веками быть одним. А потом... вдруг понять, что ты не один. Это страшнее любой битвы.
Он поднял руку и медленно, давая ей время отшатнуться, коснулся ее щеки, проведя пальцами по линии волос. Его прикосновение было бережным, почти робким.
— Я не знаю, как это... быть с кем-то.
— Я тоже, — призналась она, прикрыв глаза. — Но мы можем научиться. Вместе.
И она, сама того не ведая, или же ведая, но не понимая потянула его в чащу. и они, не говоря ни слова, двинулись вглубь чащи. На этот раз тропа вела не к озеру или поляне, а туда, куда он не водил еще ни одну человеческую душу — к самому Сердцу Чащи, к тому самому пульсирующему валуну, что хранил память леса. Воздух здесь гудел от сконцентрированной мощи, и светящиеся прожилки в камне бились в такт их шагам. Они стояли перед Камнем-Сердца, и гул, исходивший из его глубины, казалось, вторил биению их сердец. Воздух был густым и сладким, наполненным запахом цветущего папоротника и древней, каменной мощи.
Огнедар смотрел на нее, и в его глазах не было ни прежней насмешки, ни ярости, лишь глубокая, бездонная серьезность и вопрос. Вопрос, который он не решался задать.
И тогда Черна сделала шаг вперед. Не к нему, а к самому Камню. Она протянула руку и коснулась его шершавой, пульсирующей поверхности. Энергия, древняя и дикая, пронзила ее, но не отбросила, а приняла.
Она обернулась к нему. Ее левый глаз, с болотным огоньком, горел не страхом, а решимостью, рожденной из той самой боли, надежды и понимания, что она обрела здесь.
— Ты говорил, что здесь начинается и заканчивается все, — ее голос был тихим, но абсолютно ясным, и он не сливался с гулом камня, а парил над ним. — Ты спрашивал, готова ли я. Но это не твой вопрос. Он мой.
Она сделала еще шаг, сокращая расстояние между ними до ничего.
— Я не хочу быть твоей гостьей в этом лесу. Я не хочу быть твоей невестой, взятой силой или долгом. — Она посмотрела на Камень, а затем снова на него. — Я хочу быть его частью. Твоей частью. Не на словах. Здесь и сейчас. Я готова. Готова сплести нашу судьбу с судьбой этого места. Окончательно. Если... если ты примешь мой выбор.
Это была не просьба о милости и не ответ на его молчаливое предложение. Это был ее собственный, осознанный шаг. Вызов. Приглашение, исходящее от нее.
Огнедар замер, пораженный. Веками он был тем, кто брал, кто требовал, кто властвовал. И сейчас перед ним стояла хрупкая девушка, предлагающая ему себя не как добычу, а как союзницу, и делающая это с силой, равной его собственной.
Он медленно, почти неверующе, кивнул. Никаких слов не было нужно.
И тогда она первой протянула к нему руку.
Он протянул руку, и тени вокруг них сомкнулись, словно живой полог, скрывая их от всего мира, оставляя наедине с биением древнего Камня-Сердца, под чьим взором и совершалось это первозданное таинство, где плоть стала лишь продолжением духа, а два одиноких сердца, наконец, обрели точку соприкосновения.
Когда они вернулись, на земле уже лежала предрассветная седина, а в воздухе пахло не грозой, а дымом. Не свежим, лесным, а едким, горьким, пахнущим горелым деревом, пеплом и… кровью.
Они вышли на опушку и замерли.
Там, где еще вчера стоял дом Старика, лежало черное, дымящееся пепелище. Угли еще тлели, местами вспыхивая алым заревом. Частокол был почерневшим и покосившимся. От яблони остался лишь обугленный пень.
И тогда Черна заметила его.
Фигуру, лежащую ничком у самого края пепла. Темный, обгоревший зипун, седые волосы, опаленные жаром. Старик. Он лежал неподвижно, но когда ее взгляд скользнул ниже, она увидела темное, почти черное пятно, растекавшееся по земле под ним. И торчащий из спины обломок древка. Копье. Его ткнули, как скотину на бойне, и бросили умирать, как падаль.
Сдавленный стон вырвался из ее горла. Она бросилась вперед, падая на колени в горячую золу.
— Дедушка!
Леший не издал ни звука. Он стоял, как вкопанный, и его тело медленно начало меняться. От него перестало пахнуть мхом и цветущим можжевельником. От него запахло грозой, свежевскопанной могилой и лютой, беспощадной зимой. Воздух вокруг него затрепетал и загустел.
Старик пошевелился. Его рука, обугленная и слабая, дернулась. Он был еще жив. Чудом. Упрямством. Проклятием.