Черна наклонилась ниже, стараясь разглядеть его лицо, запачканное сажей и кровью.
— Держись, — шептала она, бессмысленно, отчаянно, пытаясь своей маленькой ладонью заткнуть страшную рану, из которой все еще сочилась жизнь. — Держись…
Старик с трудом повернул голову. Его слепые глаза были открыты, и, казалось, видели сквозь пелену смерти. Он смотрел не на Черну. Он смотрел туда, где стоял его сын.
Губы старика шевельнулись, выплевывая кровавую слюну.
— Огне… дар… — прохрипел он, и в этом хрипе был не упрек, не страх, а что-то иное. Что-то похожее на странное, запоздалое облегчение.
Леший сделал шаг. Всего один. Звук его шага был подобен подземному толчку. Он упал на колени рядом с отцом, отстранив Черну не грубо, но твердо. Его огромная, темная рука коснулась седой, окровавленной головы.
— Кто? — один-единственный вопрос прозвучал не как слово, а как обвал, как набат, зовущий саму смерть на бойню.
Старик попытался улыбнуться. Это было ужасное зрелище.
— Люди… — выдохнул он. — С крестами… и железом… Все… как ты… хотел…
Его тело внезапно выгнулось в немом крике, а затем обмякло. Древнее проклятие вечной жизни, наконец, отпустило его. Он лежал между ними, между сыном и девушкой, которые должны были стать мостом, — мостом, который только что сожгли дотла.
Леший медленно поднял голову. Он смотрел на Черну, и в его глазах не осталось ничего от того мужчины, что всего час назад был с ней у Камня-Сердца. Не осталось надежды, смятения, даже ярости. Осталась только пустота. Холодная, абсолютная, космическая пустота, в которой зрело решение, страшнее любой бури.
— Теперь, — его голос был тихим и ровным, как лезвие гильотины, — не будет ни мостов. Ни слов. Ни прощения.
Он поднялся, оставляя тело отца на остывающем пепелище. Он повернулся к лесу, и чаща, будто повинуясь невысказанному приказу, содрогнулась. Из-за деревьев, бесшумно, одна за другой, начали появляться серые тени. Волки. Десятки пар желтых глаз, горящих в предрассветном мраке. А во главе их встал тот, кого они звали Пастырем. Егорий. Его желтый взгляд был пуст и послушен.
Леший — нет, уже не Леший, а Огнедар, тот самый, чье имя означало «дарящий огонь» — указал рукой в сторону деревни.
— Ничего, — сказал он, и это было не приказание войску, а констатация факта, приговор. — Не должно остаться ничего.
И лес, ведомый своим Владыкой, чье сердце вновь обратилось в камень, тронулся с места. Начиналась охота.
Огнедар уже сделал шаг от пепелища, его спина была обращена к тому, что осталось от его отца и ее дома. Лес клокотал вокруг него, серые тени волков сливались в единый, смертоносный поток. Воздух вибрировал от немой команды, готовой обрушиться огнем и сталью на спящую деревню.
— Стой!
Голос Черны не сорвался на крик. Он прозвучал тихо, но с той самой силой, что рождается не в горле, а в самой глубине души. Он прорезал нарастающий гул, как лезвие.
Огнедар замер. Он медленно, очень медленно повернул голову. В его пустых глазах не было вопроса, лишь холодное недоумение, будто камень вдруг заговорил.
Черна стояла, не отрывая взгляда от него. Слезы текли по ее лицу, оставляя белые полосы на закопченной коже, но голос ее был тверд.
— Ты не сделаешь этого. Не сейчас.
— Они сожгли его дом, — голос Огнедара был ровным и безжизненным, как поверхность мертвого озера. — Они убили его. Как собаку.
— Я знаю! — выдохнула она, делая шаг к нему, через тлеющие угли. — Я вижу! Но если ты сейчас пойдешь и сожжешь их… кого ты похоронишь, Огнедар?
Он не ответил. Лишь желтые глаза волков сверлили ее в темноте.
— Ты похоронишь себя, — сама ответила себе Черна. — Того, кто только что был со мной. Того, кто помнил не только боль. Ты похоронишь нашего сына. — Она не знала, откуда пришли эти слова, но они прозвучали с железной убежденностью.
Она подошла к самому телу Старика и встала между ним и уходящим в лес Огнедаром.
— Он твой отец. Триста лет он носил свою вину. И сейчас… его убили те, кого он пытался защитить. Он заплатил за все. И ты не дашь ему уйти в землю как брошенной собаке? Ты, его сын?
Она наклонилась, с трудом перевернула тяжелое, безжизненное тело. Лицо Старика было спокойным.
— Он заслужил погребальный костер. Не от врагов. От тебя. Он заслужил, чтобы его сын проводил его в последний путь. Как подобает. Не местью, а… прощанием.
Огнедар стоял, сжав кулаки так, что костяшки побелели, выпирая под кожей, как острые скалы. Каждый мускул его исполинского тела был натянут тетивой, дрожа от сдерживаемого напряжения. Воздух вокруг него зноем колебался, пахнув озоном и тлением — предвестником бури, что рвалась из него наружу. Вся его мощь, копившаяся столетиями в древесных жилах и каменных недрах, вся ярость изгнания, предательства и боли требовала выхода, требовала крови и огня, всесожжения, что обратило бы и эту избу, и весь мир в пепел. Он чувствовал, как под ногами содрогается земля, а в горле застревает низкий, звериный рык.