Но перед ним стояла она.
Хрупкая, как тростник на ветру. Лицо ее было залито слезами, оставляющими на щеках грязные дорожки в смеси с пеплом, что хлопьями оседал из накаленной атмосферы вокруг него. Платье почернело, волосы выбились из косы. Но в ее позе, в широко распахнутых, полных не страха, а сострадания глазах, была стальная, непоколебимая твердость. Она не отступала, не закрывалась, подставляя себя всей мощи его грома.
И ее слова, тихие, но четкие, пробивались сквозь гул в его ушах, словно древние, забытые заклинания, что знали секреты его собственной души.
— Не надо, — шептала она, и этот шепот резал больнее крика. — Не оскверняй его память. Не становись тем, кем он тебя боялся увидеть.
Они находили щели в его каменном сердце, эти простые, человеческие слова. Они просачивались сквозь броню ярости и столетий одиночества, достигая той самой, незаживающей раны — мальчика, который все еще сидел в темной закуте и ждал, когда отец повернется к нему лицом. И теперь, когда этого отца не стало, ярость оказалась бессильной. Она не могла вернуть его. Она могла лишь сжечь последнее, что от него осталось — эту хрупкую девочку, эту избу и память о том, что когда-то здесь, среди этих почерневших бревен, его любили.
Дрожь прошла по его телу. Из груди вырвался не рык, а сдавленный, горловой стон, полкий такой бездонной, невыразимой муки, что казалось, будто сам лес вокруг замер, затаив дыхание. И из сжатых кулаков медленно, по капле, стала уходить сила. Не ярость угасла — она отступила, уступая место чему-то более страшному и бездонному. Горю.
— Они… — начал он, но голос его дал трещину.
— Они ответят, — перебила Черна. — Но не сейчас. Сначала мы отдадим долг мертвым. Потом разберемся с живыми. Но не как звери. Как те, у кого есть память. И честь.
Она протянула ему руку, не для того, чтобы коснуться, а как знак. Знак того, что путь есть. Другой путь.
Огнедар посмотрел на тело отца. На обугленные бревна. На ее руку. Прошла вечность, наполненная лишь треском остывающих углей и тяжелым дыханием волков.
И тогда он сделал шаг. Не к лесу. К ней.
Он не взял ее руку. Он опустился на колени рядом с телом, его могучие плечи сгорбились. Он молча положил свою ладонь на грудь отца, и из его глотки вырвался звук, нечеловеческий и страшный — не рык ярости, а сдавленный, глухой стон скорби, которую он носил в себе триста лет и которая, наконец, вырвалась наружу.
Он поднял голову, и его глаза, встретившиеся с взглядом Черны, были полы не пустотой, а бездонной, всепоглощающей болью.
— Как? — единственное слово, что он смог выжать из себя.
— Как подобает царю и сыну, — тихо сказала Черна. — Мы отнесем его к Камню-Сердцу. И лес сам воздаст ему последние почести.
И лес, затаивший до этого дыхание в ожидании кровавой развязки, вновь зашевелился. Но теперь не с яростью всесокрушающей бури, а с тихим, печальным гулом, похожим на отдаленный набат. Ветви деревьев, лишь мгновение назад готовые превратиться в хлещущие бичи, мягко закачались, словно убаюкивая кого-то. Шепот листьев был полон скорби и... понимания.
Волки, чьи желтые глаза пылали хищным огнем, повинуясь незримому приказу, растворившемуся в самом воздухе, беззвучно разомкнули кольцо. Один за другим, крадучись по теням, они отступили в глубь чащи, их спины были опущены, а хвосты поджаты — не в страхе, а в почтительном признании иного исхода. Ярость отступила, уступая место ритуалу.
Огнедар, сломленный горем, что бурей пронеслось в его душе и выжгло всю злобу дотла, но остановленный ею, этой хрупкой человеческой преградой, больше не был повелителем стихий. Он был просто сыном у тела отца. Его исполинская фигура сгорбилась, могучие плечи опустились под невыносимой тяжестью утраты. Он склонился над почерневшими от времени бревнами, под которыми покоился старик, и простер свою сильную, покрытую шрамами-трещинами руку, чтобы в последний раз, с нежностью, которой не знали его пальцы, поправить край одеяния. Чтобы проводить его в путь. Не месть, от которой стынет кровь, а прощание, от которого разрывается сердце, стало их первой общей победой. Победой хрупкой, как первый лед, и значительной, как сдвинувшаяся с места гора. Она не вернула прошлого, но дала шанс на будущее. И в тихом гуле леса, в ушедших волках и в смиренной позе Лешего, склонившего голову, была не пораженная мощь, а рождающаяся надежда.