Глава 10
Предрассветный туман стлался по полю, цепляясь за подолы ряс и лезвия вил. Они шли — нестройной, но многочисленной ратью, собранной на скорую руку. Впереди, на рослом вороном коне, сидел Отец Григорий. Его статная фигура в черной рясе и сверкающем на груди медном кресте казалась иконой гнева. Лицо его было бледно, но не от страха, а от лихорадочного фанатизма. Два глаза, оба целых и невредимых, горели тем самым огнем, что виделся ему в разбитом зеркале — огнем миссии, долга, всепоглощающего уничтожения. В одной руке он сжимал древко с тяжелым литым распятием, заменявшим ему знамя, в другой — вожжи.
За ним топали мужики с косами, вилами и топорами. Лица их были ожесточенными и испуганными одновременно. Шепотом передавались рассказы о том, как батюшка вчера в корчме явил лик святого на стене, а вода в колодце у непокорного кузнеца превратилась в кровь. Страх и вера, замешанные на ненависти к непонятному и чуждому, вели их вперед.
По другую сторону от священника, на том же вороном коне, будто тень, сидел Баюн. Он не нуждался в отдельном скакуне — он был легче пустоты. Его длинные рыжие волосы сливались с гривой коня, а изумрудные глаза с холодным любопытством окидывали толпу. На его устах играла легкая, почти невидимая улыбка. Он был облачен не в алую рубаху, а во что-то темное, бесформенное, что сливалось с одеянием священника, делая их единым, чудовищным символом — фанатиком и его демоном-советником.
— Не бойтесь, чада мои! — голос Отца Григория резал утреннюю тишину, хриплый и мощный. — Сила Господня с нами! Мы идем выжечь гнездо скверны! Мы идем вернуть эту землю Богу! Вспомните зимнюю резню! Вспомните своих покойников! Сегодня мы получим ответ!
В ответ пронесся нестройный, но громкий ропот одобрения. Железо зазвенело в дрожащих руках.
А впереди, за полем, стоял Лес.
Он ждал их. Не угрюмой, безмолвной стеной, как прежде, а иначе. Он был неестественно тих. Ни шелеста, ни птичьего щебета. Деревья стояли неподвижно, будто вырезанные из черного нефрита. Воздух над чащей колыхался, как над раскаленными камнями, и оттуда тянуло не сыростью, а запахом грома, озона и медной кровли. Казалось, сама чаща затаила дыхание, превратившись в огромную, живую ловушку.
— Видите?! — закричал Отец Григорий, указывая распятием на зловещую тишину. — Видите, как он трепещет перед нами? Сила креста смиряет нечисть! Вперед! За мной!
Он вонзил шпоры в бока коня, и животное рвануло с места. Толпа с криком ринулась за ним. Баюн, не меняя позы, мягко следовал рядом, его взгляд был прикован к глубине чащи. Он не видел страха. Он видел готовность. Видел бурю, которую сам же и направил на эти стены. И это зрелище доставляло ему глубочайшее, холодное наслаждение.
Из чащи, не спеша, вышли они. Сначала Огнедар и Черна, плечом к плечу. На нем — плащ из мха и коры и корона из дуба с хмелем, на ней — венец из березы и цветов и плащ из листьев. Их появление было таким величавым и неестественным, что передние ряды наступающих невольно замедлили шаг.
А потом явились другие.
Из тени вековых стволов, словно рожденные самой гранью света и тьмы, бесшумно выплыли две борзые. Их появление было не мгновенным, а постепенным, как проступающий на холсте образ.
Белый кобель, Буран, был воплощением самой стужи. Его шерсть отливала матовой белизной свежевыпавшего снега, и от лап его, острых и изящных, по траве стелился сизоватый иней. Каждый коготь был выточен из прозрачного, голубоватого льда и тихо звякал о землю, оставляя крошечные узоры изморози. Но самым внушающим благоговейный трепет было его дыхание: с каждым тихим выдохом он извергал облако мельчайших, колючих кристалликов, которые повисали в воздухе хрустальным туманом, искажая очертания леса позади него.
Рыжая сука, Искра, казалась, была выкована в самых недрах земного огня. Ее шерсть переливалась оттенками раскаленных углей и меди, и воздух вокруг нее дрожал и струился от невыносимого жара. С каждого движения ее мускулистого тела сыпались огненные искры, которые гасли, едва коснувшись земли, оставляя в воздухе сладковатый запах гари. Там, где ее лапы касались почвы, трава мгновенно чернела и тлела, испуская тонкие струйки дыма.
Они подошли беззвучно, два духа, два начала. Буран встал по левую руку от Огнедара, его ледяное спокойствие контрастировало с едва угасшей бурей в глазах хозяина. Искра заняла место по правую руку от Черны, и ее живой, согревающий жар словно откликался на тепло ее человеческого сердца. Они встали по бокам от своих хозяев, как живые воплощения стужи и пламени, непримиримые силы, объединенные общей волей, чтобы охранять новый союз, скрепленный у подножия Камня-Сердца.