За ними, из чащи, выкатилась серая, беззвучная волна — десятки волков во главе с Егорием. Его желтые глаза нашли в толпе Баюна, и в них вспыхнула не просто ярость, а холодная, целенаправленная ненависть.
И тогда явились духи. Из земли, с треском разрывая дерн, поднялся Хозяин Болот, его тело из торфа и коряг отбрасывало огромную тень. За ним, из озера, что виднелось меж деревьев, выплыли мавки, их полупрозрачные фигуры застыли в воздухе, а с протянутых пальцев капала вода, шипящая на земле, как кислота. Лесовики, болотники, тени — вся нечисть, что служила Лесу, встала в единый строй.
Разделение произошло мгновенно, без слов, по зову крови и стихии.
Буран и Искра ринулись вперед. Белый кобель врезался в толпу, и там, где он проносился, люди застывали на месте, покрытые мгновенной ледяной коркой, их крики замирали в леденящих глотках. Искра же пожирала пространство огнем; ее касания прожигали кожу и доспехи, а вилы и косы плавились в руках у ополченцев, капая на землю раскаленным металлом.
Волки с тихим, жутким рыком вцепились в строй, растаскивая его на клочья. Их серая масса была безмолвна и ужасна в своей эффективности.
Духи обрушились на людей с другой стороны. Лесовики, могучие, как вывороченные корни, ломали кости одним ударом своих корявых рук. Болотники хватали людей за ноги, и те тонули в разверзшейся под ними трясине. Мавки, проносясь над головами, своим печальным пением сводили с ума, заставляя одних бросать оружие, а других — обращать его против своих же.
Егорий, не сводя глаз с Баюна, мощным прыжком ринулся через всю поляну, оттесняя рыжего соблазнителя от Отца Григория. Кот, его человеческий облик поплыл, уступая место более звериному и гибкому, с шипением отступил, готовясь к схватке один на один с новым Пастырем.
А в центре этого хаоса сошлись двое. Отец Григорий, сжимая в руке не распятие, а длинный, тяжелый меч, что он извлек из складок своей рясы. И Огнедар, стоящий без оружия, с руками, сжатыми в кулаки, от которых трещал воздух и темнела земля.
— Во имя Господа! — рявкнул священник, занося меч.
Черна, стоя в стороне, видела все это своим двойным зрением — и кровь, и ужас, и ярость. Она не могла сражаться. Но она могла спасать. Увидев, как молодой парень с вилами, обожженный Искрой, корчится на земле, она бросилась к нему, забыв об опасности. Ее руки, еще не знавшие силы, но полные решимости, потянулись к нему, чтобы остановить кровь, пока еще не поздно. Ее собственная война только начиналась.
Пока вокруг кипела общая свалка, на своем отдельном пятачке земли разворачивалась иная битва — древняя, как сама вражда пса и кота, но возведенная в абсолют.
Егорий преследовал Баюна с молчаливой, неумолимой целеустремленностью. Кот, легко уворачиваясь от первых могучих взмахов когтистых лап Пастыря, лишь усмехался, его изумрудные глаза сузились в насмешливых щелочках.
— Что, серый раб? — прошипел Баюн, отскакивая за спину обезумевшего ополченца, которого мигом сбил с ног Буран. — Прибежал на зов нового хозяина? Ищешь расположения?
Егорий не отвечал. Он атаковал снова, и на этот раз его когти, длинные и черные, как обсидиан, пробили воздух в сантиметрах от рыжей шеи Баюна. Но кот был невероятно быстр. Он не просто уворачивался; его тело изгибалось способами, невозможными для плоти и костей, будто у него не было позвоночника, а лишь жидкая тень.
— Слишком медленно, собака! — взмыл Баюн, запрыгнув на спину заледеневшей в агонии лошади. — Ты мыслишь как человек! Прямо, тупо!
Егорий, наконец, издал звук — низкий, грудной рык, в котором не было ничего человеческого. От этого звука задрожала земля. Он не стал лезть на лошадь. Он просто ударил по ней передней лапой. Мощный удар сломал животному хребет, и оно рухнуло, но Баюн уже не было там.
Кот приземлился в нескольких шагах, и теперь его улыбка стала шире, неестественнее.
— Хочешь видеть, с кем сражаешься? Хочешь знать настоящую цену этой войны?
И тогда Баюн начал меняться. Его изящная, почти женственная фигура задрожала и поползла вверх. Рыжая рубаха лопнула по швам, не выдержав того, что происходило с телом внутри. Кожа на его спине и плечах натянулась, побелела и с треском порвалась, обнажая растущую из-под нее густую, огненно-рыжую шерсть. Его пальцы вытянулись, превращаясь в лапы с когтями, которые впивались в землю, словно стальные кинжалы. Лицо его вытянулось в морду, уши заострились и отодвинулись к затылку, а изумрудные глаза стали огромными, вертикально-щелевидными, пылающими чистым, немыслимым злом. Он все еще стоял на двух ногах, но это был уже не человек. Это был исполинский, двуногий кот-оборотень, гибкий, мускулистый и смертоносный.