Старик прищурился.
— И спустился?
— Спустился.
— А стража?
— Спали. Или притворялись.
Старик хмыкнул.
— Ну, дальше-то что?
Егорий нахмурился, будто продирался сквозь тяжелые воспоминания.
— В подземелье было темно, но грибы что растут по углам, словно светились, вели как болотные огни, к камере, где она сидела
Он замолчал, глядя на спящую Черну.
— Она смотрела на меня словно с вызовом, без единой капли страха.
Старик замер, потом медленно выпустил дым.
— Значит, так. Ты не сам ее нашел. Тебя позвали.
Егорий резко поднял голову.
— Как?!
— Да так же, как лес зовет заблудившегося, а река — утопленника. Ты слышал зов его, даже не зная.
В избе стало тихо. Даже огонь в печи будто притих.
— Почему я? — наконец спросил Егорий.
Старик усмехнулся.
— А ты кто по роду?
Егорий нахмурился.
— Кузнецы мы. Отец, дед…
— А до кузнецов?
Молчание.
— Прадед мой… лесничим был, — нехотя выдавил Егорий.
Старик ударил ладонью по столу.
— То-то! Кровь твоя землю помнит. Вот она тебя и услышала.
Черна слабо зашевелилась, и оба замолчали, наблюдая, как ее пальцы сжимают край шкуры.
— Что с ней будет? — тихо спросил Егорий.
Старик задумчиво почесал щетину.
— Очнется. Окрепнет. А там… либо уйдет, либо останется. Но это уж ей решать.
— А если священник…
— Не найдет, — старик отрезал. — Я следы замел.
Он встал, потянулся.
— Спи, парень. Завтра рано вставать — травы собирать.
Егорий кивнул, но не шевельнулся. Глядел на Черну.
Старик, уходя за перегородку, бросил через плечо:
— И не думай слишком много. Кто знает — может, она тебя спасла, а не ты ее.
Дверь скрипнула. В избе остались только треск дров да ровное дыхание спящей девушки.
Егорий сидел, глядя на свои руки — грубые, сильные, кузнецовы руки.
И впервые за долгое время почувствовал, что они могут держать не только железо.
Тем временем, в чаще...
Лунный свет, пробиваясь сквозь переплетение вековых елей, рисовал на земле причудливые узоры. Гончие шли молча, их могучие лапы бесшумно ступали по ковру из опавшей хвои. Время от времени они останавливались, принюхиваясь к воздуху – их глаза, горящие как угли, вспыхивали тревожными огоньками в темноте.
У поваленного бурей дуба, обросшего ядовито-красными грибами, они замерли. Передний – крупный кобель с шерстью цвета свежего снега – опустил голову и издал низкий, вибрирующий звук, от которого задрожали листья на ближайших осинах.
Тень за дубом сгустилась, стала плотнее. Пахнуло прелой листвой и свежей смолой.
"Ну?" – прогремел голос Лешего, хотя самого его еще не было видно.
Гончие переступили с лапы на лапу, явно не решаясь говорить первыми. Наконец, сука с шерстью цвета осенней листвы и пламени костров – сделала шаг вперед:
"Она прошла, через весь лес. С чьей-то помощью. С помощью кого-то из наших"
Воздух вокруг дуба вдруг стал гуще, тяжелее. Из-за ствола вышла фигура – высокая, узкая, будто сотканная из лесного сумрака и корявых сучьев.
"С помощью?" – голос Лешего напоминал скрип старых деревьев на ветру. В его пустых глазницах вспыхнули бледные огоньки. "Значит, на ней теперь..."
"Отпечаток Леса." – закончила за него Искра, опустив голову.
Тишина повисла густая, тягучая. Даже ночные птицы замолчали.
Леший медленно вытянул руку – вернее, то, что когда-то было рукой – и провел когтями по коре дуба, оставляя глубокие борозды. Вдруг он замер, затем резко выпрямился.
"Это... это же дар!" – его голос внезапно зазвучал иначе, в нем появились нотки чего-то, похожего на ликование. "Она теперь как семя. Как спора. Где бы она ни ступала – там может взойти Лес."
Гончие переглянулись. Белоснежный кобель, Буран, осторожно тявкнул:
"Но она в деревне. Среди людей."
Леший рассмеялся – звук, похожий на треск ломающихся веток.
"Тем лучше. Пусть спит в человеческой избе, ест человеческую пищу... а Лес внутри нее будет расти. И когда придет время..."
Он сделал широкий жест, и вдруг корни деревьев вокруг зашевелились, будто почувствовав зов.
"Скоро, очень скоро межа начнет двигаться. Деревья шагнут вперед. А люди... – его голос стал шепотом, – люди даже не поймут, что происходит. Пока не станет слишком поздно."