Егорий в ответ лишь щелкнул зубами, и его челюсти со щелчком стали длиннее. Его собственная спина выгнулась дугой, плечи раздались вширь с хрустом ломающихся и тут же заживающих в новом положении костей. Тряпки одежды на нем окончательно разорвались, и сквозь кожу, будто сквозь грязь, полезла густая, колючая волчья шерсть цвета грозового пепла. Его лицо исказилось, нос и челюсть слились в мощную волчью пасть, полную кинжаловидных зубов. Он встал на четверть, его передние лапы были все еще длинными и цепкими, но с волчьими когтями, а задние — согнутыми, пружинистыми, готовыми к прыжку.
Два монстра, порождение тьмы и дикой ярости, замерли друг напротив друга. Баюн, гибкий и ядовитый, как сама ложь. Егорий, могучий и прямой, как удар судьбы.
Первым атаковал Баюн. Он не пошел в лоб. Он исчез в тени от павшей лошади и материализовался прямо за спиной у Егория, его когти, словно раскаленные бритвы, взметнулись, чтобы разрезать волку сухожилия.
Но Егорий не был обычным зверем. Он был Пастырем. Он чувствовал лес, а Баюн был его частью, хоть и испорченной. Он, не оглядываясь, сделал крутой разворот на задних лапах, и его собственная, покрытая шерстью лапища с силой, способной свалить дерево, встретила кошачью атаку.
Раздался оглушительный удар, словно столкнулись два куска гранита. Когти впились в мышечную ткань, шерсть полетела клочьями.
Их бой только начинался. Тень против Молота. Хитрость против Силы. И исход его был так же неясен, как и исход всей битвы, бушевавшей вокруг.
Поле боя превратилось в хаос, но в его эпицентре царила зыбкая, напряженная пустота, которую делили двое. Отец Григорий, с мечом в руке, и Огнедар, чья мощь исходила от самой земли под ногами.
Первый удар был за священником. «Силою Господа моего!» — проревел он, и клинок, освященный годами фанатичных молитв, рассек воздух. На этот раз Огнедар не стал полагаться на невидимый барьер. Он двинулся навстречу, и его рука, обернутая корой и тенями, встретила сталь.
Раздался оглушительный лязг, будто сошлись два куска скалы. Искры посыпались из-под ладони Огнедара, но клинок не пробил плоти. Однако Григорий не отступил. Ярость и вера давали ему силу, превосходящую человеческую. Он довернул удар, и острие меча, пусть и притупленное, все же оставило глубокую царапину на предплечье Огнедара. Из раны не хлынула кровь, а лишь сочилась темная, густая смола, пахнущая старой сосной и пеплом.
Огнедар впервые отшатнулся, не от боли, а от удивления. Вера этого человека, хоть и извращенная, была настоящей. И она могла причинить вред.
— Видишь?! — захрипел Григорий, его глаза горели триумфом. — Твоя скверна уязвима перед ликом Господним!
Он атаковал снова, и теперь его удары были не просто бешеными, а расчетливыми. Он бил не в броню, а в места сочленений, в шею, в глаза — туда, где, как он чуял, могла таиться уязвимость. Огнедар отбивался, его движения были мощными, но менее быстрыми. Каждый блок отзывался гулом в воздухе, земля под его ногами трескалась, но Григорий, ведомый своей маниакальной одержимостью, был как оса — опасный, неуловимый и ядовитый.
Огнедар попытался призвать корни, но Григорий, предвосхищая это, успел отпрыгнуть, и щупальца из земли схватили пустоту. Священник метнул вперед распятие, висевшее у него на груди. Оно не долетело, но освященный металл, пролетая в сантиметре от лица Огнедара, оставил на его коже полосу, что дымилась и чернела, как обожженная плоть.
— Ты — ошибка! — кричал Григорий, кружа вокруг него. — Ты — болезнь, которую я пришел выжечь! И я дойду до самого сердца этой заразы!
Он ринулся в новую атаку, и на этот раз его меч, заряженный всей мощью его искаженной веры, пробил защиту Огнедара. Лезвие вонзилось ему в бок. Неглубоко, но достаточно, чтобы Огнедар впервые издал звук — не крик, а низкий, яростный рев, от которого содрогнулись деревья на опушке.
Это была не смертельная рана, но она была унизительной. И опасной. Она доказывала, что стальной клинок и слепая вера этого человека — не просто символы. Они несли реальную угрозу.
Огнедар вырвал меч из раны, схватившись за клинок голой рукой. Сталь зашипела, обжигая ему ладонь, но он не отпустил. Его глаза, полные до этого холодной ярости, теперь пылали осознанием настоящей опасности. Этот жрец был не просто мухой. Он был осой, способной ужалить насмерть, если дать ему шанс.
Он отшвырнул меч в сторону, и клинок, воткнувшись в землю, закачался, как маятник.
— Хорошо, — проскрежетал Огнедар, и из раны на его боку повалил черный дым. — Ты хотел увидеть силу? Теперь ты ее увидишь.