Он выпрямился во весь свой исполинский рост, и плащ из мха и коры взметнулся вокруг него, как крылья пробуждающейся тучи. Битва только начиналась по-настоящему, и ее исход висел на волоске. Григорий, тяжело дыша, но с горящими глазами, уже искал на земле новое оружие. Он не сдавался. Он едва ли начинал.
В то время как в центре поляны сходились в мертвой хватке Огнедар и Отец Григорий, битва на подступах к лесу достигла своего апогея. И здесь во всей своей древней, безжалостной мощи явил себя Хозяин Болот.
Он не кричал и не метался. Он просто стоял, его тело из торфа и коряг казалось продолжением самой земли. Но земля вокруг него оживала и менялась. Там, где секунду назад была твердая почва, теперь зияли глубокие топи, из которых с чавкающими звуками вырывались пузыри зловонного газа. Ополченцы, застигнутые врасплох, проваливались по пояс, по грудь, и трясина, словно живая, тянула их вниз с медленной, неумолимой силой. Их крики тонули в вязкой жиже.
Он поднял свои корявые руки, и из ближайшего озера взметнулся водяной смерч, густо заросший тиной и кишащий слепыми, бледными рыбами. Эта живая колонна обрушилась на отряд церковников, вооруженных кадилами и молитвенниками. Вода, тяжелая, как ртуть, сбивала их с ног, а тина тут же опутывала, затягивая в липкие объятия. От кадил, попавших в эту воду, поднимался едкий черный дым — святыня горела, отравленная болотной скверной.
От Хозяина Болот потянулись испарения — невидимые, но удушающие. Люди, вдыхавшие их, начинали кашлять кровью, их кожа покрывалась язвами и струпьями, словно они столетия пролежали в сырой земле. Он не просто убивал; он разлагал, возвращая плоть в первобытное состояние гнили.
Это зрелище было настолько чудовищным, что на мгновение даже заглушило грохот основной битвы. И в этой внезапно наступившей зыбкой тишине ясно различимыми стали звуки другой, не менее страшной схватки.
Егорий и Баюн окончательно сбросили последние покровы человечности. Теперь на поле сражались два исполинских чудовища.
Егорий был огромным, горбатым волкособом. Его шерсть, цвета пепла и грозового неба, стояла дыбом, а из пасти, усеянной рядами загнутых кинжалов-зубов, капала ядовитая слюна, прожигающая землю. Он был грубой силой, воплощением ярости самого леса.
Баюн же стал тенью с когтями. Его тело, гибкое и вытянутое, казалось, не имело костей. Он передвигался стремительными, обрывистыми рывками, оставляя за собой в воздухе зеленоватые следы ядовитого тумана. Его шерсть была цвета ржавчины и крови, а глаза горели концентрированным злом вселенной. Его когти, длинные и острые, как шила, были покрыты липким ядом.
Егорий атаковал с прямолинейной мощью, пытаясь поймать кота в мертвую хватку своих челюстей. Но Баюн был неуловим. Он уворачивался в последний миг, и его когти впивались в волчий круп, оставляя глубокие, дымящиеся раны. Яд вызывал судороги в мышцах Пастыря, но ярость гнала его вперед.
Баюн, в свою очередь, пытался найти слабое место — горло, глаза, сухожилия. Он шипел, и из его пасти вырывались клубки ослепляющей мглы, но звериное чутье Егория позволяло ему ориентироваться даже в полной темноте.
Волк в ярости ударил лапой, и удар, способный переломить сосну, пришелся по ребрам Баюна. Раздался сухой, болезненный хруст. Кот с визгом отлетел в сторону, его тело на миг обрело твердость, но тут же, с еще более громким щелчком, кости встали на место, а рана затянулась живой, колышущейся шерстью.
— Упрямая тварь! — прошипел Баюн, его голос стал множественным, словно шипел целый выводок змей. — Я вырву тебе душу и подарю ее тьме!
— Попробуй, трупная мякоть! — ответил хриплый, уже почти чистый волчий рык Егория.
Они вновь сошлись — воплощенный Гнев и воплощенный Обман. Коготь впился в глаз, клык — в горло. Их борьба была столь же древней и бесконечной, как спор ночи и дня. И никто не мог предсказать, чья чаша весов перетянет в этой битве внутри битвы, где решалась не только их личная вражда, но и сама суть того, что будет править этим лесом — прямая сила или ядовитая хитрость.
Хозяин Болот, доселе неподвижный, сделал шаг вперед. Один-единственный шаг. Но земля ответила ему волной. Не тряской, а настоящим движением почвы, которая вздыбилась мрачной, живой грядой и покатилась на последних державшихся ополченцев. Это была не атака — это было само болото, пришедшее в ярость. Людей сбивало с ног, засасывало, давило торфяной массой. Их крики тонули в чавкающем гуле пробудившейся топи.
С флангов на остатки строя обрушились борзые. Буран пролетел по краю, и на его пути взметнулась стена колючего, мгновенно наросшего ледяного частокола, намертво отсекая путь к отступлению. Те, кто оказался заперт, с ужасом смотрели, как к ним несется Искра. Она не кусала и не рвала. Она просто проносилась мимо, и от ее раскаленного тела исходила тепловая волна такой силы, что воздух звенел, а кожу обжигало, как кипятком. Люди падали, хватая ртом воздух, который обжигал легкие.